Искры над водой

Однажды Селин пропала. Вроде только что здесь была, махала лентой с платья — в бой вела армию плюшевых мишек, — и вот уже все жители поместья поголовно носятся по полю брани с крайней озабоченностью на пудреных лицах. На улице, заволоченной мраком, грохотал ливень. В то время, как для слуг Гирасов дождь был досадной помехой — ох, она поскользнется и упадет в овраг, она вымокнет насквозь и простынет непременно, — для Лаона это природное явление стало уликой. Он был уверен: найти Селин может лишь он. Сбежать в такой суматохе — несложная задача. Захватив два плаща, он бросился в объятья стихии. Душа его отзывалась мелкой дрожью, стукала о стенки кристалла в такт бешеному пульсу. Однако причиной тому был вовсе не страх. Он пробежал вдоль их любимого ручья, где они по весне пускали корабли: вода бурлила и пенилась, изрешеченная ливнем. Залез в домик на дереве — его соорудил один страж, который за ее матерью ухаживал: ветка проломила крышу и кивала печально из окна. Заглянул в огромное дупло, где они прятали друг другу письма или укрывались от непогоды, если не добегали до дома: одеяло толстое надо повесить сушиться. Даже пересек золотисто-зеленое поле, где осенью так здорово лежать в траве — пока над головой колоски смыкаются куполом — и смеяться над писком цыплят. На пути он угодил ногой в кроличью нору, заскользив по размытой грязи. Как бы не вышло так, думал он, что вместе с Селин придется всем поместьем искать второго ребенка. Сама Селин нашлась в брошенной хижине на окраине леса. Она — ладони драные и коленки — нога неестественно вывернута — с мокрыми волосами, липшими по лбу — живая, — сидела на полу. Вокруг нее капканом раскрылись трухлявые доски, а рядом верным сторожем свернулся огрызок веревки. Дождь барабанил по крыше, и совсем не было слышно, как загнанно Лаон дышал. — Ты был прав насчет той балки, — тихо сказала Селин. И тогда Лаон испытал огромное облегчение вперемешку с ужасом, чувствовал отчего-то, на грани интуиции и паранойи, что чуть не потерял ее навсегда, что мир не щадит тебя, даже если ты не безродный щенок, которого с улицы взяли из жалости, но и красавица-дочь богатого рода — с чистейшей душой, — и осознал, что однажды женится на ней, чтобы каждый день защищать эти кристально-голубые глаза и нежную улыбку. Оба смотрели на вторую половину веревки: ее конец — весьма бесславный — уныло болтался на сквозняке. — Я-я хотела достать змея с чердака, помнишь, мы нашли тогда, я хотела запустить его в дождь, потому что ветер был очень сильный… Она тараторила едва слышно, ткнувшись взглядом в дверной проем, где Лаона будто и не было. Он в это время думал, как это нелепо — рассчитывать на ветер, когда с неба сплошным потоком льется вода, — но сказал лишь: — Надо было позвать меня. Следы его ног печатались длинными лужицами, дверь заслонили узкие плечи; шторм задал ему крепкую трепку, но он не учил уроков. Селин молча плакала: слезы струились по щекам, как следы дождя, который прошелся в тот день по ним обоим. Лаон прижал ее к себе, в оба плаща закутал, спрятал от невзгод. Он мурлыкал про вышедший из берегов ручей, про битую крышу домика на дереве, про юркнувших по норкам кроликов, пока она не перестала плакать. Пока небо не прояснилось. Потом Лаон отнес ее домой. Селин, обвив его шею руками, весело болтала здоровой ногой, сетуя на то, что теперь не сможет занять место в пехоте — плечом к плечу с мохнатыми игрушками — и придется в битву идти на коне. А он мысленно благодарил грязь, что еще недавно едва не превратила его в добычу фоэсов — духов дождя, — а теперь велела не спешить и ступать по скользкой жиже осторожней. Растянуть удовольствие быть нужным Селин. Томная усталость лилась по телу, кусала запястья, но тут же сохла от одной улыбки, каким бы морозным ни был оттенок голубых-голубых глаз. Плечи будут болеть ночью, много позже, а тогда Лаону было хорошо. Селин все равно была легкой — во всем. Наверное, он уже тогда ее любил. Когда они вернулись в поместье — облепленные мокрой тканью, холодные только снаружи, — то пожалели, что не остались в том сарае до утра. Крыша в нем протекала, но то была меньшая из зол. Киран — кострище гнева материнского и праведного — была в ярости, и ее голос — поднебесная истерика, грызня черных туч — вторил раскатам грома за окном. Гроза отошла на задний план и стервенело терзала лес. Страшная картина, дробь нервная по стеклу, вспышки света. Лаон, незнакомый с заботой такого характера, испуганно ежился на пороге, пока Селин стойко сносила тираду матери. Она сразу нырнула в кресло, стоило двери за ними хлопнуть, и свернулась между локотками, поджав здоровую ногу, точно ища защиты. Лаон хотел было предостеречь, что так обивка кресла испортится, и оба получат нагоняй, однако у герцогини Гирас и без того припасен повод для выговора. Киран кружила вокруг стола, увлекшись своими пророчествами: разбитая голова, руки сломанные, свернутая шея, смерть мучительная и скорая кончина — искалеченные жизнью взрослые, что на своих детей проецируют тайные страхи. Какая ирония: она даже не заметила, как опухло колено Селин и как дрожат ее руки. Стоило ей осечься, споткнувшись о красноречивый взгляд Лаона, как вдруг Селин с криком бросилась вперед. — Не двигайся! Ни шагу! Замри! Киран вскинула руки — возмутиться хотелось страшно, злиться по новой, однако герцогиня послушно застыла на месте. Селин, быстро сползя на пол, схватила со стола стакан и резко опустила на пол, дном кверху. — Чуть не убила его, — причитала она, — так и побежал тебе под ноги, затоптала бы и не заметила… По стенке стакана ползал жучок. Лаон молча наблюдал, как сердитое ошеломление на лице Киран менялось пренебрежением — брезгливость в первых морщинах, сухие губы, — а затем — бескрайней усталостью. Не сказав ни слова, она развернулась и вышла из комнаты. Горничные кинулись помогать юной госпоже с травмой, но Селин некоторое время так и сидела на полу — с одной ладошкой на убежище-клетке, с тоскливой обидой в глазах. Мать даже не объяснила ей, почему ушла, и Лаон решил, что не будет делать этого за нее. Любил ли он ее? — Люблю дождь, — сказала ему как-то Селин. Тогда ей было семь лет, а Лаону — девять. Они влезли на крышу беседки и смотрели, как ручейки уносят по желобкам листочки и кленовых крылаток, подбитых каплями в полете, как веточки бросаются вниз, точно с обрыва водопада. Лаон представлял, как его тоже влечет потоком вслед за листьями; впрочем, девочку, крохотную и легкую, снесет с бо́льшим шансом. Он внутренне напрягся, готовый схватить ее за руку, будто что-то подобное и правда могло случиться; вообразил, как теплая кожа контрастом играла бы со слезами дождя. Холодно не было — только самую малость неуютно. Селин беззаботно болтала ногами, свесив их с края карниза, и совсем не глядела на землю. Ее больше занимало небо. — Почему? — уточнил Лаон. Он чувствовал, что узнал нечто важное для них обоих. — Потому что в конце концов он обязательно кончится, — просто ответила девочка, не пережившая еще ни одной настоящей грозы, — и появится радуга! Нет, он любил ее совершенно точно. Им было здорово вместе. Она завоевала в его лице верного союзника, преданного сильнее от того, насколько был одинок, и слушателя, вдумчивого, разумного, что искренне проникался ее тирадами о прелестях и ужасах мира, дополняя их глубокими заметками и цитатами из пьес Ойо́нса. Каждый синяк на коже болел как свой, каждая идея заражала без остатка, каждый кусочек торта делился пополам. Лаон рядом с ней не просто мог быть собой, встречая в ответ полное принятие. Он казался себе чем-то бо́льшим. Бо́льшим, чем тот, кем вынужден притворяться в свете, и большим, чем тот, кем являлся на самом деле. Как будто — светлая прядь за ухо, ленту бантом вязать, нести на руках в ливень и говорить о смешном — частичкой ее. А это очень много. Может, она не понимала его именно так, как он хотел, может, не видела в нем того, кем он хотел казаться перед ней одной; может, их чувства не во всем были взаимны. Но ей тоже было хорошо — даже лучше, чем с кем-либо еще, — и этого было достаточно. И когда Селин пропадала, терялась снова в соседних лесах или засыпала случайно под сухой корягой в саду, на муравьев засмотревшись, он всегда находил ее, всегда, когда никто другой не мог ее отыскать, ведь никто другой не боялся потерять ее так же сильно, как он. Хоть и знал, что однажды придется. Взросление стало тяжелым испытанием их дружбы. Юность ударила сначала дебютом Лаона — тугой корсет и пышное платье, русые локоны волнами по плоской груди и глухая тоска из-под ресниц, — а тремя годами после — Селин. «У тебя получилось!» — ликовала она, бросаясь Лаону на шею. Он, смущенный донельзя и красный до ушей, выронил письмо, ловя ее в объятья. День своего дебюта Селин со всей щедростью огласила праздником Лаона: никто не смел пройти мимо, не поздравив художника, который наконец пробился в издательство. Лаону хотелось ее рисовать — и в его портфолио всюду угадывались ее черты. Селин распускалась как цветок, наливалась соком фигура, взгляд острился и скулы, щеки утратили детскую пухлость. Нрав ее смягчился: из взбалмошной и озорной девчонки она стала девушкой. Ей хотелось танцевать на балах, встречать интересных людей, влюбиться и долгую жизнь прожить в самом счастливом браке. В целом, у Селин с Лаоном были вполне схожие желания. Разве что у последнего все они распространялись исключительно на Селин. И Лаон распускался тоже — по ниточке, по петлям, как ткань расходится на кусочки и лоскуты, щекочет по коже драными краями и заплатками кусает, сколько иглой не коли — лишь распорешь сильней. История ее матери, в свое время изрядно пострадавшей от связи с мужчиной, влияла на него, приемного мальчишку ее коллеги, больше, чем на саму дочь герцогини. Лаон узнал от Киран, какого человека не должно быть рядом с Селин, и убедился еще крепче в том, каким сам никогда с ней не будет. Он возложил на свои хрупкие плечи тяжкий долг — беречь ее и прятать, — но, как оказалось, лишь обременил Селин одиночеством и скукой: она тосковала по новым знакомствам, по яркому свету и свежим ветрам. Пусть она никогда и не злилась, придушив это чувство еще в детстве, однако обижалась, когда Лаон — все усилия прикладывая и все самые яркие кольца — выглядел эффектнее и замыкал на себя мужское внимание, забыв о достоинстве. Обижалась еще сильнее, когда он опускался до тонких манипуляций ее привязанностью и апеллировал к мнению старших. Даже предложила раскрыть его природу при дворе и взять на себя ответственность за скандал: так будет лучше для них обоих, сказала Селин, и Лаон испугался. Тогда он предпочел отступить, но было поздно: под удар попали оба. Теперь же он решает действовать на опережение. Заранее уйти в тень. «Я должен оставить тебя». Селин всю жизнь томилась в золотой клетке, которую Киран плела из густого сплава печального опыта и давних уроков. Нечего дивиться, что в друзья к дочери Киран допустила лишь такого, как Лаон. Неправильного, неполноценного и ненастоящего. Он даже не мог оскорбиться, ведь внутренне ее поддерживал — ее, мать, которая делала все ради блага своей девочки. Но девочка выросла в девушку так же быстро, как таковой при дворе обратился Лаон, и теперь сама может решать, что для нее является благом. «Я должен позволить тебе идти другим путем». Она достойна большего — большего, чем неправильный, неполноценный и ненастоящий он. Возможно, как раз такого, как сын Первого советника. Кровь хлынула от щек, от сердца отлила тоже, щемящей пустотой вонзившись там, где была надежда, когда ее смеющееся румяное лицо вспыхнуло в свете бального зала, затмив разом все свечи — и тут же исчезнув в толпе. Лаон четко различил в ее ладони чужую ладонь. «Не потому, что не люблю тебя…» Он искал в палитре красок светлую головку, увенчанную диадемой с голубым камнем. Хотел увидеть ее снова такой — какой она никогда не будет с ним. С человеком, каким он никогда не будет с ней. В последний раз мечтая представить, что обратное возможно. «А именно потому, что люблю». Так или иначе, эта маленькая перемена в ее жизни не вредит их дружбе. Все останется так же, как было всегда. И точно не переменятся его чувства, которые он трепетно берег больше десятка лет. Ведь так будет лучше для них обоих. Он не теряет ее — просто доверяет другому.

***

Лаон не забирает его — просто варварски ворует из-под носа, манит хитростью да холодной интригой, вербует исподволь и подчиняет своей воле. Фальмир бьется в отчаянии, мечется между злостью и ужасом — он то кует цепями по горлу, то прошибает разрядом и с места рвет. Паникует — и, в отличие от Лаона, уступать Мароя отказывается наотрез. Когда Лаон покидает их компанию, страх спускает Фальмира с поводка. — Ты уж определись, — говорит Марой, — кто, по-твоему, представляет для меня большую «опасность»: Дэс или все-таки Лаонна. — Ты его не знаешь, Рой! — Его? Ах, так ты в курсе, — легко выдыхает принц, — это все упрощает. Тогда расскажи мне, что я должен о нем знать. — Он… Он! Двуличный притворщик, он лжец, он только и делает, что играет роли, прячется под масками и втирается в доверие ради выгоды! — Ты хотел сказать, поддерживает образ, который навязал ему отец? Фальмира окатывает льдом, и пол под ногами принимается вдруг качаться — точно поплывут сейчас стены и башни центрального здания стрелами полетят в землю. Вспышки гнева в присутствии герцога вдруг обретают новый смысл. — Н-на что… на что это ты намекаешь? И как он сам не догадался? — Я? Намекаю? Фаль… — Принц ерошит янтарные волосы. Он едва справляется с тяжелой задачей, которую Фальмир перед ним поставил: скрывать усталость и снисхождение под мирным участием. — Это просто сплетня, которой со мной поделился Дэс. Да и сам Лаон вроде как уже не особо шифруется… Фальмир отшатывается, спиной упирается в книжный шкаф и наконец получает точку опоры в зыбком пространстве. Удивление, что лицо Мароя исказило, кажется ему убедительным. Яро тряхнув головой, Фальмир роняет соломенные кудри на глаза и пытается тем самым высвободить мысли из пут детских травм — те так и тянут цепкие щупальца на каждое слово. — Мой смешной друг, — обрываются лозы, — ты опять драматизируешь. Это уже напрягает. Неужели так сложно поверить, что тебе наконец попался хороший человек? — Он не… — Фальмир глотает очередную оговорку, крохи раздражения чует — сочатся ведь сквозь плотные стены терпения, — а потому решает молчать. — Ну да, сейчас-то передо мной хороший человек, — огрызается он обреченно и косится в сторону, боясь звучать дерзко. — Спасибо, очень приятно, — фыркает Марой, глядя на него дежурно-жалостливо. Как на щенка, который хвост поджал еще до хозяйского выговора. Ладонь поднимешь — заскулит. — Постарайся пересмотреть свое отношение к Лаонне… к Лаону. Иначе тебе придется, ну, просто смириться, знаешь. Однако мириться, как стало понятно обоим, Фальмир не привык. В ход — после убеждений, подначиваний, просьб и истерик — пошли самые грязные методы, и в назначенный Селин день Фальмир притворился больным. Это не ложь, если он правда чувствует себя от таких новостей ужасно, что аж голова кружится и в животе тянет; это меры предосторожности — забота об общем благе. — Что ж, кому мне передать от тебя привет? — грустно улыбается Марой, присев на корточки возле его постели. — С кем ты вообще нормально общаешься… — размышляет он вслух, пока Фальмир, оторопев до холодного пота, со всей силы мнет белыми пальцами одеяло. Чистые простыни на их фоне кажутся серыми. — В любом случае, можешь быть уверен, все они в свою очередь передадут тебе пожелания выздоравливать. — Рой, ты поедешь?.. — Конечно, почему ж нет? — А как же я? Крахмальная ткань скрипит под ногтями. В зычной тишине — все равно что по осколкам нож. Колючие щупальца лоз плетут браслет на удачу по тонкому запястью — не его, кандалами обвивают шею — тоже чужую, но лучше от этого не становится. От этого становится хуже. Стены вот-вот опять поплывут. — Фаль, — все тем же ласковым тоном начинает Марой. У Фальмира где-то в животе ведет тревожно-сладким, а по телу от давно привычного имени — но го́лоса, ох, голоса такого долгожданного — катит волна жара, точно он в самом деле болен. Он зубы стискивает, когда губы напротив размыкаются вновь. — Я что, твоя сиделка? Фальмир рывком скидывает одеяло и прыгает из постели вон. Волосы смяты, нелепо топорщатся на макушке, что делает его похожим на безумца. — Ты прав, — брякает он, кидаясь к шкафу. — Я уже совсем здоров. На этот раз Марой не удивляется.

***

Свет льется в беседку кленовым сиропом, вареной сгущенкой, топленой карамелью, и кажется даже, что плавится на губах — только лизни. В то время, как солнце баюкает покоем, жгучая сладость на языке будоражит фейерверками вкуса. Сахаром напитан сам воздух, с каждым вздохом он легкие полнит взбитыми сливками и льнет под кожу, кровь заваривая в шоколад. Марой мог уже привыкнуть к роскоши самых скромных десертов — рот сразу полнится слюной, — однако от обилия лакомств у него слегка захватывает дух. Принцу выпал шанс убедиться в состоятельности Гирасов, глянуть на плоды, какие взращивает бесперебойными буднями Киран, и он не стесняется их жадно вкушать. — Я сейчас умру, — доверительно сообщает Марой, облизывая вилку со всей доступной грацией — с полным ее отсутствием. Сейчас не до нее. — Круассаны, конечно, остаются вершиной пекарного искусства, но это? — качает он головой. — Это очень вкусно. Селин нарочито вежливо соединяет пальцы вокруг кристалла души. — Рада слышать! Я передам маме отзыв Его Высочества, — шутит она. Они разместились в саду, в гуще буйного цветения: Лаон, рядом с ним Марой, затем Фальмир, Дэсма и Селин — прямо напротив принца. «Странная компания», — диагностирует ситуацию Дэсма, в ходе анализа своего словарного запаса не подобрав более емкого определения. — А мы увидим ее? Знаменитую Киран Гирас? — Боюсь, она не сочтет наше скромное чаепитие поводом оторваться от работы. Нет, в смысле, вы, конечно, кронпринц… Но ее, кажется, сегодня не должно быть дома. Простите! Что еще страннее, думается Дэсме, — так это заразительное умиротворение, жертвой которого пали все они, пока на огромной территории империи, что по кусочкам валится, начиная с дворца и кончая душой императора, властвует мор, под стенами столицы зреет заговор еретиков, а сам потомок божества медленно умирает в одиночестве и бесчестье. Дэсма отрешенно качает спинку стула, слушая остальных вполуха. Молча думает себе всякое. Жует эклер. — И тем не менее она оторвалась от работы на несколько часов, чтобы помочь вам приготовить все это? — Считайте это ее способом выразить свое гостеприимство. — Мое желание пожать ей руку только усиливается! С другой стороны, вернее, прямо перед ним сейчас — всеобщая надежда, которая возникла из ниоткуда и непонятно куда стремится теперь. К тому же и для Дэсмы-то все складывается неплохо — как минимум, именно так, как он рассчитывал до сих пор. «Однако не стоит забывать, — напоминает он себе со скрытым отвращением, — что Марой — Мортат». Принц тем временем с легким сердцем упивается знатной жизнью. Улыбается вопреки наказу советника, ослабляет ворот, словно не испытывает ничего, кроме разве что голода. Дэсма думает: если бы сам он полторы дюжины лет провел на улице — бок о бок ночуя с самой смертью, что тысячи обличий носит и прячется неминуемо в тени случайных прохожих, — он бы сейчас рыдал. Он бы сошел с ума. Марой едва зуб о ложку не ломает и довольно жмурится. Дэсма и не замечает, как уголки губ принимаются тихонько ползти вверх. Сойти с ума он еще успеет. — Что с лицом? — невинно спрашивает его Марой, и Дэсма желает ему изойти кровью из носа. Мысленно — так-то он его милостиво игнорирует. — Итак, — деловито приступает советник, второй по старшинству среди герцогских детей за этим столом, — что же вы хотели сказать нам, госпожа Селин? Девушка придерживает носик чайника, чтобы не перелить заварки. — Спасибо, что пришли?.. — неуверенно говорит она. — Спасибо, что позвали, конечно, — торопливо вторит и он. — Я не это имел в виду. Вы ведь, разумеется, собрали нас с какой-то целью. Впадая лишь в большую растерянность, Селин предусмотрительно отставляет чайник. — Правда?.. — Наследники действующих сенаторов, все до одного, сидят в уединенной беседке за круглым столом. Разве не в этом была ваша задумка? — Моей задумкой было угостить вас и познакомиться поближе в неформальной обстановке… «А что еще?» — откровенно вопрошают круглые глаза, такие же голубые, как небо на ее фоне, и Дэсма сначала представляет, как сквозь их кристальную чистоту просветит солнечное полотно, прореженное тучами. Точно через окошки, через глазок, — вот куда скрылось солнце над головой, если оно — на полторы головы ниже. И только потом Дэсма краснеет ушами. Атмосфера располагает к близкому знакомству — неуловимо и бесконтрольно, под влиянием чар хозяйки, под действием ее животворящей магии. Оттаивает не только будущий Первый («Конечно, мы ведь должны держаться вместе в такие времена, как я только не подумал»), но и Второй советник унимается, подкупленный заботой Мароя («Сахар улучшает настроение, ты что, в учебнике тоже одни картинки смотришь»), а теперь, подперев щеки кулаками, даже в беседу лезет («А я ч-читал, что чем теплее душа, тем сильнее тяга к сладкому»). Лаон тоже держится свободнее, хотя по нему сложно сказать, правда ли ему комфортно или он умело делает вид. Притворяться в такой компании ему не нужно: Фальмир знает о его природе благодаря длинному языку отца, а Дэсма — благодаря своим ушам («Слухи ходят, а мне, знаете ли, за слухами положено следить»). Дэсма вообще интересуется личностью Лаона — не только из-за его давней близости с Селин. Они немного общались в прошлом: достаточно, чтобы проникнуться симпатией и раскрыть друг другу свою натуру — жертва обстоятельств в платье и драматичный курильщик на подхвате у отца — последние звенья своих несчастных семей, — но все-таки маловато, чтобы зваться друзьями. Знакомые, что едва ли знакомы — и вдруг получили повод подружиться. Дэсма говорит, что слышал, будто предок Биатиссов написал книгу, к которой теперь самый младший из них рисует иллюстрации, и предполагает, что эти факты связаны. Однако выясняется, что книга на деле была написана безродным сельским учителем, а потому не снискала успеха: не было у писателя — талантливого безмерно и столь же бедного — средств ни на рекламу, ни на печать, ни на дорогу в Амнис. Именно тогда злосчастный роман, что обрекли на забвение, случайным образом попал в руки тогдашнему Верховному судье. Клятва перед народом — он ведь не подсудимый, — как и доводы совести, не остановили его. Герцог присвоил авторство и переиздал книгу. Годы спустя он завоевал огромную славу и все лавры сохранил за собой. — И остался безнаказанным? — Именно так, — с грустной улыбкой кивает Лаон, обводя изящным пальцем ручку чашки, словно рисуя контуры в натюрморте. — Поэтому, если из-за правды обо мне разгорится скандал и я больше не смогу продавать свое творчество, полагаю, у меня не будет права обижаться. Марой явно хочет возразить, очень хочет, но рот его, к сожалению, набит пирожным, и красочное возмущение — сдвинутые скорбно брови и раздутые ноздри — остается без внимания. Дэсму больше зацепила другая сторона вопроса: — Неужели отвергнутые дворяне не пытались вас дискредитировать? — Пытались, — туманно отвечает Лаон. Его ресницы — крылья бабочек, а лицо спрятано за чашкой; бледные обычно щеки чуть розовеют, опаленные жаром ароматного чая. — И что же? Сделав глоток, Лаон рассеянно оправляет складки на платье, словно размышляя над смыслом вопроса, однако находится мысленно далеко-далеко. А потом вдруг выныривает обратно, испуганный и смущенный: — О Мормо, вы ведь не думали, что с ними что-то случилось, нет-нет, я не способен ни на что такое! — Вы сами навели нас на эту теорию, — плутовато хихикает Марой. Справившись с десертом, принц готов хвастать красноречием и на защиту невинных бросаться опрометью. — И в мыслях не было, — Дэсма грозит Марою пальцем, — но как вы справляетесь на самом деле? Лаон пожимает плечами. — Никак. Прошу оставить меня и не надеяться ни на что… Не станете же вы причинять вред тому, в кого были влюблены? — Вы удивительно наивны. — Вовсе нет. Просто верю в людей. Эта вера в людей у Лаона — она во всем, в то время как вера в себя — нигде, она вся — касания трепета, дышать бояться, про себя повторять Знаки, лишь бы себе остаться верным, не веря ничуть, — точно мертва. Дэсма ему тоже не верит, но вида не подает: «Храните свои секреты», — любезно позволяет советник. — Но вы наверняка прибегали к помощи отца, я прав? — Скорее к его авторитету. — Я все удивляюсь, как тебе хватало одних слов, — вздыхает Селин. — В таких вопросах они мало кого остановят. — Главное — правильная формулировка, — все тем же загадочным — до пугающей иллюзии — заговорщиком тихим под сенью сосен — так еретиков соблазняли ступить на кривую дорожку, — тоном говорит Лаон. Он прячет улыбку за ладонью, добившись нужного эффекта. Все смеются и зовут Лаона хитрецом. «Жадный до внимания манипулятор», — кривится про себя Фальмир. Ищет старательно — и непременно находит — причины — доводы — катализаторы скорее — своей ненависти. Смотрит на десертный нож, который лежит рядом с блюдцем. Представляет во всех деталях, как применить лезвие по назначению. Берет его в руку; сталь приятно холодит ладонь в душный день. Потом отрезает себе кусок торта. Он приходит в себя от приступа коллективного веселья. Такой же злосчастный, как украденная книга, — сам как роман, как главный антигерой, Фальмир уверен, он помнит такой архетип с занятий литературы, — Лаон предлагает Марою кусочек со своей вилки, но в последний момент угощение падает с зубчиков и тонет в чашке с печальным хлюпом. От своих мыслей становится страшно, от них тяжело и жарко, однако картина, что перед ним развернулась, пугает намного больше. В зеленых глазах суматошно мечутся идеи, они играют в догонялки: одна салит другую, оттенок изумруда чуть мутнеет. — Просто сахара в чай добавил! — звякает Марой ложкой. — Дэс, какой-то ты кислый, давай и тебе сладенького кинем. На красивом лице Лаона отражается позыв извиниться, а все его внутренние импульсы направлены на то, чтобы не смеяться. — Не могу принять такой чести, — шипит советник. Он плавно тянет от принца чашку, за края держит; горячие капли все же попали на пальцы, и Дэсма сердито пыхтит. Марой — очаровательный в своем отсутствии эмпатии к страдающему герцогу, который императорскую милость посмел отвергнуть, — миролюбиво двигается за ним. Вилка над столом зависает всего на пару секунд — пока ее зубчики не попадают Фальмиру в рот. Марой от неожиданного посягательства на его еду мигом возвращается на место. Фальмир злобно пялится на Лаона, а тот открещивается от конфликтов и лишь поддерживает шутку. Звенит серебро приборов, солнце выгуливает зайчиков по холмам ложек и расписным бокам сервиза, птицы лезут в беседу и фон голосов красят высокими нотами. Марой увлеченно размешивает кусочек торта, что упал в чай, Фальмир добавляет в свой уже которую по счету ложку сахара, Лаон с Селин щупают ткани новых платьев, делясь впечатлениями. А Дэсма, уязвленный всеобщим невежеством, декларирует тираду о своем личном понимании сладости. — Я считаю, что все блюда нужно делить по вкусовым составляющим, то есть пить чистый крепкий чай и заедать очень сладкими пирожными. — Тут он делает акцент на чужом вопиющем варварстве. — Ведь охапка сиреневых цветов совсем не так интересна, как букет синих, красных и белых бутонов, согласны? — самозабвенно вещает советник, потирая сожженный палец. Фальмир параллельно с его монологом высыпает в чайник сахарницу. — Извращенец! Инстинктивно Дэсма тянется к месту преступления, но Фальмир отдергивает руку под общий хохот. Сахарный ледник быстро тает в заварке. Лаон что-то шепчет Марою на ухо, и оба хихикают. Фальмир под столом тянет ноги так, что в бедро упирается рукоять перочинного ножа: его частого спутника и сообщника — из незаконного исключительно в помыслах. — Перевод продуктов, — хмуро ворчит Дэсма. — Ничего, я принесу новый. — Лаон кладет на плечо Селин ладонь — та готова вспорхнуть из-за стола по той же причине. — Сиди уж, хозяюшка. — Я тоже пойду, — вскакивает Фальмир, едва не опрокинув тарелку. — В смысле, не за чаем, эм… — Он заливается краской, когда Марой, фыркнув, пихает его коленкой. — Я скоро вернусь, — обещает он торопливо. Дэсма задумчиво оправляет скатерть, сбитую им в спешке, провожает исподлобья взглядом. И повторяет за ним: уходит тоже, только тарелок не опрокидывает.