Искры над водой

«Стали бы боги завещать силы смертным потомкам, если бы были способны в полной мере управляться с ними и использовать их во благо своих детей? Станут ли они вмешиваться в сотворенный собственноручно мир, если власть их и могущество воплощаются в жизни под звездами? Допустили бы мертвые божества того богохульного забытья, в кое готовится кануть Плато Амы? <…> Говорит ли это об обретенном бессилии Мормо и Первых, их равнодушии или отсутствии вовсе?» — Нозари Йо́сот под ред. Симо́, «От настоящего отдаленному прошлому»

— Г-господин… Волнагсс? Дэсма стряхнул пепел с балкона, не трудясь увериться, что внизу никого не было. Не удосужившись и повернуться как следует, он, обращенный к гостье в профиль, окинул ее испытующим взглядом и черную бровь изогнул. Долгая меланхоличная затяжка: что ж, суетливый город у его ног затер взгляд настолько, что можно развлечь его симпатичным личиком. — Так и думала, что вы окажетесь здесь! Тут удивляться нечему: балкон с видом на танцевальный зал по одну сторону и по другую — на столицу, что ниспадает вдоль Амы Вишневой аллеей, давно стал личным убежищем Дэсмы. Первое время он наивно полагал, что его приятели просто не догадываются, куда исчезает такой видный молодой человек сразу после окончания официальной части приема. А вскоре выяснил, что ровесники потеряли желание знаться с ним примерно в той же степени, что и он с ними. Хотя поначалу вложение нервных клеток в поддержание отношений с юными господами он считал выгодной инвестицией в будущее… На носу были выпускные экзамены, и скоро те, кого Дэсма пока не имел права игнорировать, вновь станут для него пустым местом. Большинство выпускников Академии все равно провалят испытания, из-за чего будут вынуждены покинуть Амнис или попросту больше не посмеют явиться в высшее общество. «Глаза б мои их не видели», — скрипел про себя зубами Дэсма, оставляя на сигарете глубокие вмятины, а вслух уточнил: — Вы искали меня? — Вовсе нет! — живо запротестовала девушка, явно смутившись. — Я имела в виду, что знала, что здесь окажетесь именно вы, но я пришла сюда не потому, что здесь кто-то окажется… Ее фигурка была обтянута голубой тканью, и лунный свет — сталь с серебром — из полотна ночи рисовал ее лесной нимфой. Таким ветерисы веками приносили в жертву самое дорогое — звезды упавшие и кости Иных — озерные лилии, — молили не об удаче на охоте, не о милости чащобных чудищ — о мягкой осени и скорой весне. Ее тонкие руки замерли на уровне груди, когда она прекратила жестикулировать в свое оправдание и умолкла. Дэсма равнодушно отвернулся. — Вы не обязаны объясняться, — развеял он ее опасения — серым дымом по кусачему ветерку. Звезды серебрили иссиня-черные корни его волос, и белая коса в их сиянии казалась естественным продолжением Первозданного Ромба. — Это место принадлежит вам ровно настолько же, насколько и мне. — То есть нисколько? — робко улыбнулась девушка, все-таки найдя в себе смелость не только ответить, но даже ступить ближе. — Такая формулировка мне нравится меньше, — отшутился на выдохе тот. И подумал, что больше ему нравится едва уловимая колкость выражений, чем прежняя любезность, когда их представляли друг другу. Вспомнить ее имя он не пытался: вычитает в Архивах позже. — Госпожа Гирас, значит? — Сели́н Гирас, к вашим услугам, — машинально кивнула она. А поймав взгляд льдисто-серых глаз, она спохватилась испуганно и села в реверансе, еще более изящном в своей спонтанности. Селин была мила: смелая, но кроткая, круглолицая, но стройная, энергичная, но скромная — такая яркая, она при этом словно боялась, что не имеет права светить. Словно сейчас, может быть, из-за угла глянет укоризненно мать — и волшебство вокруг распадется осколками: колючие и злые, они имеют свойство оставлять шрамы. Один такой как раз украшал ее ладонь: короткий, но глубокий и выразительный. В каждом ее движении видна была внутренняя сила, чувственность необузданная, что билась в силках из золотой нити. Слабая попытка побега: пара светлых прядей выбилась из прически, упав на лицо, когда Селин опять встала ровно. Дэсма следил за тем, как волосы легли по нежной скуле тугой волной. Отставив в сторону сигарету, почти дотлевшую в пальцах, он вдруг понял, что все это время Селин тоже не отрывала от него глаз. Следующим мгновением это поняла и она. — О-ох, луна!.. — невпопад уронила девушка, будто случайно отведя взгляд. Она подняла голову и шагнула к перилам. Ее тон обличал, что до этого она и правда совсем не смотрела по сторонам, посвятив все внимание герцогу. Зной самого теплого лета и свет самого яркого полудня — вот что излучало надломленное восторгом сопрано. Дэсма почему-то не решился молчать, хотя именно этим собрался заниматься весь вечер, и растерянно повторил за ней: — Луна, — пожав плечами, — экая невидаль. Он лишь мельком очертил по контурам Ромб — уверился: на месте — и опустил глаза обратно к городу, подернутому дымкой от самого Святилища до сливовых садов. Облокотился о перила, точно созерцание звезд его утомляло. А встретившись взглядом с Селин, Дэсма едва не решил, что ненароком ее обидел, когда она пролепетала: — Неужели вы не видите? Какая красота! Селин — улыбка очарованно-очаровательная, ямочка на щеке — вмиг преодолела расстояние между ними и крохотной пташкой взлетела на перила, восхищенно ахнув. Один прыжок — и руки уперлись в горизонталь, мизинец замер в нескольких эсах от его локтя, светлые волосы мазнули по плечу. Дэсма перестал дышать. — Только посмотрите! И тогда Дэсма — тысячи солнц под каждым из ребер — почему-то увидел ее — сумасшедшую красоту, увидел то, что наблюдал — свидетельствовал — отмечал и едва улавливал — тысячи раз, но никогда — никогда еще — не видел. Так они пообщались впервые. Впоследствии Дэсма жалел о том, что толком не разглядел ее. Селин упорхнула от него, пойманного врасплох чужой сетью — такой только птиц и ловить, казалось бы, — оставив наедине с тысячей звезд, тысячей солнц, тысячей эмоций и только одной луной. На пустом балконе. Она глянула на него последний раз, задержав внимание, цепкое по-детски, лишь на миг, прежде чем исчезнуть в сиянии зала по чьему-то первому зову. В память Дэсмы крепко врезалась одна деталь. Ее глаза были голубыми — как вода, от одного вида которой хочется пить.

***

Дэсма вздрагивает, когда уши опаляет румянцем знакомый голос, и видит голубые глаза прямо перед собой. — Прошу прощения, Ваше Высочество, Ваша Светлость. — Селин приседает в реверансе в ответ на поклоны обоих. — Я думала, что моя подруга угодила в беду, и поспешила ей на помощь. Но, кажется, опоздала. — Вы снова оправдываетесь, — с мягкой улыбкой — краешками губ, уголками глаз — произносит Дэсма. Колючая дробь в животе сходит на нет, бабочки на бутонах в прокуренных легких — просто лепестки сливы. Селин краснеет в той же незначительной, но красноречивой степени. — Госпожа Гирас, да? — встревает Марой, изучая ее исподтишка. — Вы дружите с Лаонной, получается? Дэсма, который за других отвечает чаще, чем за самого себя, здесь кусает язык. Селин радостно кивает, тронутая интересом самого кронпринца. — Еще как! Мы с детства неразлучны. Она для меня и лучшая подруга, и сестра, — смеется в ладошку, — и вторая мать. — Первую пришлось подменять? — Н-нет, не поймите превратно. Мы заботимся друг о друге с малых лет, вот и все. Поэтому я и искала ее… — С ней уже все в порядке. Так что никто не пострадает, если вы немного позаботитесь о себе. — Марой делает многозначительную паузу, косится на Дэсму, который без всякой жалости сверлит его взглядом насквозь и при случае на одном взгляде точно не остановится. — Или, может… — Или мне позаботиться о вас? — выступает советник. Дэсма хватает с проплывшего мимо подноса два бокала пунша — вместе с инициативой в беседе, позволив себе еще один выстрел в сторону Мароя. Тот в ответ намекает, что дальше ему придется справляться самому, чем завоевывает его благодарность. Селин без колебаний принимает бокал и, кажется, прекрасно понимает, что между этими двумя творится. — Буду премного благодарна! — Чудненько! А мне тоже следует кое о ком позаботиться, — откланивается Марой. — Пойду Фальмира найду. Был очень рад встрече, не скучайте! — И не собираемся, — фыркает Дэсма ему вслед. Принц дежурно улыбается, но вся его блистательная персона уже оставлена вне поля зрения. «Какая дерзость», — мысленно иронизирует он и заставляет себя исчезнуть. Их души тянутся друг к другу — сходит лед по весне, цветет вишня, — и кажется, что даже природа их родственна, а потому неотвратимо сводит огоньки вместе. В тонких чертах их лиц, в чуть скованной плавности жестов, в улыбках осторожных и чутком прищуре глаз — в мелочах совсем бессмысленных и неприметных деталях видится необъяснимая схожесть. «Может, это и зовется судьбой», — словно складывают одновременно их губы, и Марой из сердца гонит светлую тоску. Он жмурится, чтобы развеять наваждение — иного способа отвести глаз не нашел, — и шерстит взглядом пеструю толпу, перебегая от одного светлого пятнышка к другому. Ловит случайно золотой завиток Хастура, складку темно-алого плаща Нодена, седые перья Дария, утыкается в одинокую макушку Эйгара, скорбно склоненную к плечу. «Все равно судьба», — упрямо решает Марой. Воздух — мягкий и пушистый, как вата, он клубится золотым светом до самого потолка, а легкие кажутся шире. Дышать становится легче. — А теперь разгоряченные менуэтами и пламенными полонезами господа танцующие исполнят любимый многими дуальный вальс! Просим наследников принять приглашения от своих родителей противоположного пола! Дэсма и Селин переглядываются. Юные аристократы рядом с ними радостно бросаются к своим матерям и отцам. Старшее поколение ворчит, оправляя костюмы, но руки подает, пока уголки век расходятся морщинами. — Полагаю, мы оба лишены таковых, — выносит Дэсма итог. — Ну, мой отец… Скорее да, чем нет, — кивает Селин и задает встречный вопрос, явно показывая, что не готова говорить о себе. — Вам тоже некого пригласить, да? Дэсма крутит в ухе черный гвоздик и малость колеблется. — Своей матери я не помню — или очень хотел забыть. А отец не сохранил ни единой улики, даже портрета на память. Думаю, не просто так, но копаться в чужом грязном белье мне никогда не было интересно, — деловито подчеркивает он свое благородство и, получив милый смешок, ничуть не стыдится разоблачения. — Как и подобает советнику, — вторит Селин, не то соглашаясь, не то иронизируя. Дэсма не возражает, наслаждается колким очарованием недосказанности, теории строит и девушку разгадывает по языку тела — по длинным ресницам, по ямочкам на щеках. Как вдруг она раскрывает отсутствие туманных намерений сама. — Ой, вы не подумайте, я ни на что не намекала! Никакого подтекста! — Разве я давал повод опять оправдываться? — Нет, но я не хотела вас случайно уязвить. — Со мной вы можете позволить себе любые вольности. Селин театрально ахает, прикрыв губы ладонью. Дэсма короткое мгновение изображает святую невинность, но быстро сдается перед смешинками голубых-голубых глаз и теперь делает вид, что его безраздельно покорила картина на стене с яблоками и виноградом на медной тарелке. — Но как бы то ни было… — Одно слово — и все его внимание приковано к ней, будто не было ни яблок, ни винограда, ни упившихся куплетом музыкантов. — Не будем же мы стоять в стороне, правда? — В смысле? Сейчас? — Давайте тоже присоединимся! Ведь это последний танец на сегодня! — Как? — отчего-то пугается герцог. Подобное развитие событий не вписывается в план, черновик которого был вынесен пару сцен назад принцем-режиссером. — Он ведь дуальный. Наши души не связаны родством. — Братья с сестрами тоже его танцуют. Сделаем вид, будто так и есть, — сияют румянцем ее щеки, а хитрый прищур апеллирует к недавнему обещанию: — Позвольте мне эту маленькую вольность! — Правилами так не положено, — из вредной привычки слабо отпирается Дэсма, и без того потерянный в развитии событий. В эту секунду он думает о том, что Селин похожа на принцессу больше, чем его кронпринц — на кронпринца. — Правила на балах нужны для того, чтобы гостям было интересней проводить время! Она смотрит на него с ожиданием — на следующую минуту и на десятки лет вперед, от первой встречи до конца жизни, — вода кристально чистая, Ама такой бывает по ранней весне, и во рту у Дэсмы пересыхает. На глубине этого омута не черти — легкость запаха озона после дождя, прохлада свежести, — трепетно хранимая память о виде с того балкона, где голову кружило не высотой. Пейзаж этот нетронутым отразился в его смятении — как в водной глади. Он прочищает горло, прежде чем ответить: ответить предложением своей руки до тех пор, пока не кончится мелодия вальса. Его кронпринц на балу выволок танцевать — что может дискредитировать сына Первого советника больше? «Много чего», — мудро полагает Дэсма и предлагает Селин ладонь. И эти полсотни тактов — камень драгоценный, мягкая шапка цемента — в фундаменте их чувств — лучшие минуты.

***

Фальмир находит Мароя сам, как и всякий раз, стоит принцу оставить его на минуту. Крадется незаметно, разве только звериными коготками не щелкая по полу. Набирает воздуха отрывисто и беззвучно, точно думает столько, что уже начинает забывать, каково это — разговаривать: — Рой. И глядит круглыми глазами, не моргая, выдает свое усилие чуть дрогнувшей полосой рта, что подшита опаской. — Вспомнишь лучик — вот и солнце! Как раз тебя искал. Марой привыкает к его нападениям — и знает ведь, что где-то под пышными складками точно скрыто нечто острое помимо осколков души. Он приветствует герцога добродушно, хлопает ободряюще по плечу. — Вообще-то наоборот, — с сомнением возражает тот. — Вспомнишь солнце… — А мне так больше нравится. Как будто ты не просто лучик, а целое солнце, понимаешь? Марой пожимает плечом. Элегантно, уже почти совсем по-императорски, словно тоже уроки брал. Фальмир заметно теряется, теряя при этом и добрую половину страха: совсем скоро ведь бросится собирать обратно. Но подозрение не торопится сбегать из теплых объятий — спугнуть его шутками не так-то просто, — поскольку принц, как и предполагает статус, не остается один. Фальмир щупает в кармане ножик — это успокаивает больше ладони на плече. Лаон рядом с Мароем смотрит на него печально и до противного жалостливо. — Давно не виделись, юный господин Яртосс, — учтиво кланяется он. — Милосердия звезд вам. — Да… Благосклонности солнца, — бурчит Фальмир, упорно отказываясь переводить взгляд. Горько-пряное сочувствие исчезает из темных глаз лишь потому, что Лаон прикрывает их в улыбке. — Смею на него рассчитывать. — Без лучика точно не обойдетесь, — в тон ему добавляет принц, лишая Фальмира необходимости искать ответ. Однако сам он, разомлев от пьянящей ауры, не знает, куда деть руки, отняв их от чужого плеча, ведет по волосам, костюм одергивает неловко. Волнение греет, окрыляет вкусом шампанского на языке, мурашками щекочет: Марой искренен всегда, не изменяет своей натуре, прозрачен на первый взгляд и лукаво плутует на втором, заметая следы лисьим хвостом и мигая глазами янтарными. Эта откровенность шебутная сейчас идет мелкой рябью, сверкает в беспорядке и слепит страшно, успевай только моргать, но что важнее — она адресована не ему. Не Фальмиру. «Искал» — наедине с другим человеком, поглощенный полностью им, упившийся его вниманием и забывший о мире по ту сторону вежливого флирта? Скрытность может дать широкий спектр преимуществ, вкупе с навыком не только слушать, не только слышать, не только подслушивать. Ядовитая зелень, тем более гибельная в отсутствие отца, что едкостью чистый уксус затмит, наконец впивается в шоколад: Фальмир поднимает глаза. Виноградный сок разъедает приторный налет сочувствия. И на свет лезет голая кость. Принципы искусства владения душой, загадочного и оттого более опасного, твердят, что сгустки энергии, родственные по природе, не способны друг другу причинить вреда. Ветерис ветериса душой не убьет, говорит история; поэтому семьдесят лет назад один отступник дорвался до титула второго человека в империи — тогда еще королевства — и обрушил на Лес мощь войск Амниса и лавину унижений. А потом убил императора. Его имя навсегда кануло в бездну, и Плато забывает его, запретное, вместе с Нозари. Однако Фальмир убеждается, что свое оружие ранит больнее чужого. Иногда страшнее, чем посмотреть в глаза врагу, оказывается глянуть в зеркало. Он отчетливо чует, что в каждой своей фразе Лаон врет. — Ваша Светлость? Я что-то сделала не так? — Нет… — чуть различимо отвечает Фальмир, вдруг поддается приливу безрассудной храбрости, сжимает кулаки под широкими рукавами, разжимает — тискает вновь, хмурится нервозно и выпаливает: — Вы!.. — губы сжимает, глотая хлынувшую злость, ее источник ищет, ищет ее объект и — берет себя в руки. — Н-ничего. Ничего такого. Просто показалось, — заверяет он, пускай уверен теперь наверняка, что из них двоих зоркостью отличаются именно карие глаза. Лаон спокойно прикрывает их с легкой улыбкой — читает все его мысли, ужасается Фальмир. И злится только сильнее. Но будь он действительно столь же наблюдателен, как и мнителен, он бы не упустил из виду сцену, что всколыхнула зал четверть часа назад — когда Лаон был пойман у зеркал, скользнув из рук Мароя. И, может, злился бы куда меньше. Это даже не ревность — не только она. Когда кто-то делает то же самое, что и ты, но испытывает при этом вину, на душе становится гадко. Фальмир знает многое: и природу Лаона, и характер его чувств к самому себе, и черты тех масок, которые ему приходится носить. Многое — но не все. Например, он совершенно не думал о том, что должен испытывать стыд, когда решается врать. Что его отец, который открыто лебезит в свете, а дома открыто излагает сыну последние сплетни, чтобы тот ненароком не попался на чью-то уловку, — что ему тоже следует каяться. Что так бывает — ненависть к себе за собственную ложь. Будто теперь он обязан мучиться ею тоже. Лаон заведомо прощает ему любую дерзость: — Мы с Его Высочеством… — Фальмир напрягается, ловит признаки фамильярного «ты», не получая подсказок. — Мы обсуждали приглашение Селин. Я хотела уточнить, примите ли его вы. К сожалению, она не смогла сделать этого лично. — Представь только, Дэсма увел ее гулять по саду, мол, оттуда лучше видно фейерверки, — фыркает Марой. — Видел бы он себя со стороны — убежал бы туда в полном одиночестве, лишь бы никогда больше не попадаться никому на глаза. — Приглашение? — переспрашивает Фальмир. Насмешка над новым неприятелем приводит его в чувства, напомнив о бесчисленности слоев мира, в котором он живет. — Ах да, юная госпожа Гирас зовет нас на чай. Конечно, ты не откажешься, правда ведь? Хотя бы для того, чтобы Дэсма сильно не размяк. Мне понадобится вторая голова, надо держать его в тонусе! — Не делай вид, что слишком хорошо меня знаешь. — Лихорадочная краснота щек сменяется слабым румянцем. — Вдруг в чувство придется приводить тебя. — Не делай поспешных выводов. Марой почему-то тушуется. Фальмир краем глаза ловит каждый жест Лаона, как вдруг осознает, что его сарказм поняли неверно. А главное — понимает, в каком именно смысле. Молчание стреляет контрольным, и — через секунду взмывает к небесам первый фейерверк, гладь их вспарывая букетом искр, облака возжигая и затмив оглохшие звезды. Отсекая тонкую нить щелчком ножниц — лезвием по жилам и грохотом света по небесам. На языке тлеет горечью порох невысказанных обвинений, пока огни рисуют над головой Мароя золотистую корону. Лаон на небо тоже не смотрит и только тихо говорит: — Это в вашу честь, Ваше Высочество.

***

— Это в вашу честь, Ваше Величество. Маркэ страдальчески стонет. — В мою честь будут пускать салюты на моих похоронах, — закатывает он глаза. Нозари мягко вздыхает, призывая императора «сбавить градус критичности». — Еще срочные заседания собирают. Нет, ты слышал? А Его Величество даже не уведомляют! И потом юлят, мол, гонец по пути шею свернул, уж больно у вас лестницы крутые… А нечего так шустро наверх карабкаться, ясное дело, я всех этих штурмовиков вниз побросаю! Будут у меня по рынкам ходить, попрошайничать. Босиком. Нозари устало замечает: — Вам не кажется, что такие резкие слова тоже играют против вас? — Ты только что посоветовал императору прикусить язык, — констатирует Маркэ, впрочем, ничуть не уязвленный. Сейчас его мысли занимают совсем другие обидчики, и Нозари на столь живописном фоне давно перестал быть угрозой. Его преданность — круги на воде, пиявка на шее — лишь вызывает сомнения, которые внушают немногим больше доверия, чем сама его лояльность. Верить себе император тоже редко решается. — Нет, подумать только, мне деликатно намекнули на добровольное отречение от престола! И в пользу кого? Этого мальчишки, который в высшем свете без году неделя! Буквально, кстати. Нозари крутит в пальцах очки, ловит стеклами всполохи небесных огней — они зеркало пола обратили витражными пейзажами. За эту неделю он не добился многого, лишь заручился некоторыми гарантиями, что добьется чего-нибудь в будущем. Повезло, что Хастур крайне лоялен к нему ввиду их общего прошлого, хотя лекарь не ожидал, что он бросится отвоевывать принца так сразу: здесь что-то нечисто. Значит, если Нозари придумает, что делать с Мароем, советник не будет перечить. Скорее всего. По крайней мере, куда меньше, чем тот же Дарий… Осталось только придумать, что, собственно, делать. Поверхность под ногами идет — бежит — рябью, стекла глушат грохот небес по ту сторону и едва заметно вибрируют, стены покоев то вспыхивают полным цветовым спектром, но вновь грузятся в пурпурно-бордовые тона. Редкий сумрак греет одинокая свеча. Безумная игра света вызывает чувство нереальности — словно мир сейчас и правда с дребезгом расколется напополам и явит свою истинную сущность тому, кто столь многое отдал, чтобы до нее докопаться. Точнее, закопал. Как минимум жизнь — во всех возможных смыслах. — Он несовершеннолетний, помните? — Лекарь ведет рукавом по рассеченной бликами линзе. — Регентство… — Разумеется, — сердито перебивают его; палец Нозари, до этого мягко гладивший очки, замирает, скованный тихим раздражением. — Ему наверняка почти столько же лет, сколько было мне, когда меня короновали… А, и знаешь, кого они собрались, по словам Ултара, поставить на эту должность? Кого регентом сделают, а? Конечно, он знает. Слухи о том, что следующей правящей династией Амниса обязаны стать Волнагссы, ходят по столице еще с первой смерти Нозари. Кто, если не Первые советники, которые королям суфлируют испокон веков, смогут заменить выгоревших-прогоревших Мортатов и снова разжечь сердце Плато? — Почем мне знать? — отзывается он покорно. Он очень хотел бы вновь увидеть фейерверки вблизи, пусть даже совсем один. Задрать голову и смотреть, как высоко в небе распускаются кровавые бутоны. И голубые, и желтые, и Ромб меркнет под их гнетом, и кажется, еще одна вспышка — и на землю с шипучими искрами полетят звезды. А потом взять новую спичку. Наверное, он и правда сходит с ума, как все говорят. — Киран Гирас! — Маркэ на эмоциях хлопает ладонью по скользкой шелковой подушке, попадая в такт гулким взрывам. Нозари передергивает, но от чего конкретно — сказать сложнее, чем подавить судорогу. — Дескать, она среди знати первая святоша. А на деле каждое ее появление сопровождается такой армией чужих скелетов, что ее собственные в этой толпе теряются, даже по шкафам незачем прятать. Что ни выступление — то выставление коллекции компромата на каждого, кто задумал прыгнуть выше нее. Или выше задрать нос, что лично мне кажется тяжелой задачей! — И ее поддерживают те, кого она зарывает в землю? — Перед ней готовы преклоняться. Просто мистика какая-то. Как будто не я пожаловал ей место Голгороссов, не я поддерживал ее и терпеливо исправлял первые ошибки, которые совершает любой, только у власти оказавшись. Что уж говорить обо мне! Последнего Мортата некому было опекать, когда я попал на трон! Нозари спешит вмешать ложку меда, предупредив приступ ностальгического самобичевания. — И все же это лучше, чем обвинения в унизительной связи с госпожой Гирас, верно? — Только потому, что все и так осведомлены о моих вкусах. И думай теперь, что хуже. — Трущобные мальчики не попытаются перехватить власть, в отличие от члена Сената. — Да вся проблема в том, что ее род еще не успел показать себя во всей красе, и на это почему-то закрывают глаза. Гирасы в Сенате относительно недавно. — Его голос достигает небывалых высот. — Одна Гирас! Относительно сотен и сотен лет правления Мортатов! «Мортаты давно исчерпали свой кредит доверия, — думает Нозари, изумляясь толике сочувствия, что вдруг скользнула в нотки внутреннего голоса. — Народ сверг их с постамента божеств — но вынужден был оставить на должности императоров. Стоит ли теперь жаловаться, что всех их не сожгли на костре?» — Разве то, что она умело отыскивает чужие недостатки и манипулирует ими, означает, что у нее нет таковых? — заключает лекарь вслух. Теперь ситуация его интригует — пока что с научной точки зрения. Однако совсем скоро, видимо, и ему придется укреплять свое положение на верхушке власти. Или торопить исследования. — Так свои преимущества она демонстрировать не забывает. Выставляет напоказ свое образование, реформы всякие выдвигает. Какие могут быть реформы, когда народ вымирает! Раз такая умная, пусть вступает в союз лекарей и там умничает. Но их души требуют перемен, представляешь? Готов спорить, на следующем заседании, если хоть один «гонец» до меня все-таки доедет, они мне представят готовое заявление об отставке, мне останется только крестик поставить — и они с трона меня стащат. Безумие! Говорят, мол, в тяжелые времена следует уступать самые влиятельные посты наиболее компетентным… личностям. Тоже, знаешь, советники похлеще тебя. Еще и мельница якобы пошла от самого Ма́ррота, который устоявшийся порядок опрокинул в бездну, все в таком духе, поэтому пришло время очистить земли Амниса… Лекарь не сдерживает очередной судороги, разворачивается от окон резко — импульсом единым — и в ужасе таращится на императора. Тот, пристыженный, слегка остывает. — Ладно, последнюю часть я додумал. Но раз это пришло в голову даже мне, значит, и в Сенате похожие настроения витать должны! Мучительный спазм наконец сходит с мышц. Нозари, втянув изможденно воздух, возвращает очки на нос и держит паузу между пестрыми залпами в небесах — кажется, последними. — Мне казалось, сейчас «очищение» связывают с заразой иного рода? — звучит туманное возражение в непривычно звонкой тишине. Становится так темно, что глаза Маркэ слепят не хуже фейерверков. Ама, что простерла волны-крылья над землями Плато, неслышно баюкает черные воды далеко внизу, чистя перышки перед сном. — Значит, появился повод отодвинуть ее на второй план, — мрачно произносит Маркэ. — И этот повод — мое существование… — Не получив желанной реакции на приступы жалости к себе, император, удрученный молчанием, настойчиво добавляет: — В собственных покоях как в темнице, запертый чужими амбициями и угрозами, невежеством и болезнью… — Не являться на балы и отказывать в приемах — ваш выбор, не так ли? Ступившее на порог истеричное отчаяние о вкрадчивость топкую — как горох о стену. Нозари, безусловно, пожалел бы Маркэ, если бы не наблюдал эту картину двадцать лет кряду. И Нозари, разумеется, убил бы Маркэ из жалости, если бы не нуждался так остро в покровителе. — Меня вынудили на этот выбор! — визжит император, сотрясая стены в тон угасшему празднику, но, опомнившись, понижает голос. — Альтернативным вариантом остается только бесславная смерть! И каждый стремится склонить меня к нему, да поскорее! Ради Мормо, пожалуйста, на здоровье, я явлюсь на заседание, и чего мне от него ждать? Вот увидишь, как созовем его… — К слову об этом, — читает настроение Нозари, то ли в свою пользу, то ли ради блага больного, который явно нуждается в душевном — хмыкнуть над каламбуром — покое, — вы ведь так и не назначили дату? — Ой, ну, пускай будет через десять дней… Он неловко вертится на другой бок, тонет в ворохе одеял, что девятыми валами со всех сторон свернулись и шипят угрозы, и утыкается лицом в подушку. Ждущие своего принятия решения — издержки бытия высшего должностного лица империи — никак не желают лаконично ограничиться одним пунктом. — Кроме того, Ноден просил вас об аудиенции, верно? — Ноден? — бормочет Маркэ в обернутый шелком пух. — Пусть приходит после заседания… Это ведь ничего? — Вы спрашиваете моего совета? — удивленно щурится сквозь линзы Нозари. Давненько он императора не заставал в столь жалком состоянии, хотя, казалось, мог уже привыкнуть к его выходкам. Он никогда бы не признался, что получает извращенное удовольствие, вынуждая Маркэ заниматься делами государственной важности в постели, еще обеденным сном развороченной и — пряный флер в зыбком воздухе — залитой свежим вином. Есть в этом таинстве нечто пленительное, что тешит его сомнительное чувство прекрасного. — А ты видишь тут Дария? «Его я тоже давненько не видел», — мысленно соглашается Нозари, а вслух кротко отвечает: — Будь я на вашем месте, Ваше Величество, — чудовищная перспектива: Ама густым багрянцем и земли необъятные в огне, — я бы вызвал его прямо сейчас. — Сейчас? — недовольно цыкает Маркэ, обнажая надежду на отсрочку. Гладкая ткань скользит по костям — большего от него не осталось — и оголяет сухую-сухую кожу. Нозари все-таки делает вывод, что в данной ситуации задержки ему на руку не сыграют. — Создается впечатление, что дело не терпит отлагательств.