Искры над водой

Для жителей Трущоб дождь всегда был одновременно и благодатью, и проклятием. Перевернутый город из битой картинки луж облизывает пятки. Омерзительно и скользко — и опасно в случае, когда по ним приходится убегать. Дождь наводит порчу простуды и мора, под его гнетом гниют черствые горбушки, спрятанные в щели стен. И все же первые мгновения — живительная влага и спасение от всех болезней, губы в язвах под градом капель и ряды мокрых ресниц, влажные дорожки вдоль оцарапанных вен — казались чудесным даром для каждого, кто причащался милостью богов. Королевской мельнице многие приписывали природу воли свыше. Хворь сама внесла коррективы в пункты Знаков. Водные потоки омывали отравленную землю, выбитые камешки оплетали, несли мор от больных тел, карали безжалостно за жажду и жадность. Аромат трупных испарений застаивался в тупиках и оседал сжиженной заразой — и так мертвые продолжали убивать после смерти. Гнилостное месиво под ногами и кристально-чистый элексир из мрачных туч — и благодать, и проклятие. Тем не менее под навесом дымчато-серого неба Марой скучает по нему: по росписям капель на окнах и белому шуму дождя, по запаху мимолетной свежести и умытому лику столицы. Даром что теперь он имеет возможность любоваться ею с высоты птичьего полета; полета тех птиц, что смели расправить крылья в ливень. На глади окна — только пыль да следы его пальцев — вместо задорных ручейков возникает лицо гувернантки. Досада и скука. Хастур, вопреки подозрениям Дария, Первого советника, со всей ответственностью взялся за обучение своего подопечного. Не избежал этой участи и Фальмир: Хастур заодно надеялся внушить сыну мотивации, внести в рутину толику здоровой конкуренции за похвалу хозяина дома. В этом он положился на Мароя, который превосходил Фальмира как по возрасту, так и по талантам. Однако возраст принца — крылья растить, баюкать эмоции да бороться с желанием лбом о стену стучать, лелея надежду услышать ответ не с той стороны тупых досок, но из-за глухой к прочим доводам черепушки. Возраст принца — новые полосы понедельно чертить на дверном косяке — по самой макушке, где корона прибавит два эса, — в зеркале смотреть испуганно кому-то другому в глаза, туда мчать, куда ведут неловкие ноги, и страшиться исписанной каракулями ленты времени, что останется позади — быстрее, чем бросается под звонкие каблуки. Возраст принца — задумчиво смотреть в свою душу, от цифробуквенных мелодрам вертеть тяжелую голову к окну и ждать дождя. Он виновато улыбается замечанию гувернантки. Ловит на себе взгляд Фальмира: тот таращится на него так, будто дождь уже пошел. Науки — в особенности точные — для Мароя, как оказалось, не представляют трудностей. Одаренный живым умом, он в детстве выучился считать, оставив по соседству с тремя кровавыми разводами своего имени пару цифр. Вскоре после вступления в вольную жизнь, которое знаменовало пробуждение силы черного пламени, знакомиться с арифметикой пришлось ближе, так как расчеты местных торгашей начали вызывать сомнения. Эта наука распаляла в принце азарт. Совсем скоро он стал не только неподвластен денежным махинациям на столичных рынках, но и сам порой обводил вокруг пальца особо неприятных субъектов. Иногда из спортивного интереса, иногда — из-за голода, что в животе цвел морским ежом — колкими чертами цифр. Знатоком колдовства высшей математики Мароя, разумеется, назвать нельзя, однако звания верховного мага таких изящных искусств, как сложение и вычитание, он вполне достоин. Так похвалялся юный принц, через минуту обсчитанный Фальмиром на несколько сотен монет. Тогда азарта в нем убавилось. Однако тяги молить серые облака о милости — едва ли. Наибольший интерес в Марое будят занятия истории. Поначалу он удивился, обнаружив, что его любимые романы были отнюдь не бурными фантазиями авторов, а реальными летописями, после чего с головой утонул в справочниках. Между строк бесчисленных дат-дат-дат он видел обещание, хрупкую гарантию обрести то знание, что закроет один из гештальтов, которые с детства копились — и распахнуты остались широко. За биографию рода Мортатов он хватался жадно, вчитываясь в каждое имя — все они начинаются неизменным «мар», — пробовал на вкус, катал на языке, смакуя глубокие воспоминания, пытаясь понять: мог ли он слышать его много лет назад? Могло ли оно принадлежать его матери? Потенциальные родители — рваные судьбы, потерянные жизни, битые мечты — косыми буквами запечатлелись в блокноте. Читая вслух имена, Марой представлял, как объявляет их Маркэ, на личной аудиенции, один на один — мягко ли, уверенно или даже грозно, — сам ли, с чужой помощью или силой — он отыщет правду своего рождения. Как бы ни боялся внутренне раскрывать этой тайны. Помимо уроков этикета — за владение ножом и вилкой Хастур спрашивал с особой строгостью, — принц решил брать уроки танцев. Желание он изъявил сам, к восторгу Хастура и тихой злости Фальмира. Правда, догадки обоих герцогов были далеки от истины: у Мароя зрели свои планы на следующий прием во дворце, и Дэсма в них никак не участвовал. Это искусство оказалось ничем не легче экономики или алхимии: четкие правила резко перечеркнули принцип, которому он следовал ранее. Тот самый принцип, который успел проклясть Дэсма, ставший его жертвой и не сдержавший откровенной критики — шепотом горячим в изгиб шеи и ногтем ласково меж венок на запястье, — просто следовать музыке. А Фальмир, уныло наблюдая за принцем, танцевать с ним отказался даже в качестве партнерши. И даже медленный вальс. Что ж, пыхтел в танцевальном зале будущий император все равно не для него. Старался он порой так усердно, что верхняя губа вновь красилась алым, и тогда он падал на колени — или стекал со стула — или сползал по стене, катился с постели, с подоконника, со стола — и заново учился дышать, глотая кровь. Чуть более темную, чем ей полагается быть, как вторили здравому смыслу учебники по биологии. Несмотря на видимое отсутствие поводов для волнений, приступы настигали Мароя все чаще. Недостаточно часто для того, чтобы разуверить его в твердой убежденности: это нормально, бывало ведь хуже. Но достаточно, чтобы — сквозь шмыганье носом, мокрый кашель, дрожь и боль где-то не то под ребрами, не то в сетке клети напротив них — упрямо не пускать к себе и улыбаться. Всего лишь уповая на дождь. Стоит Марою заикнуться, что он собрался наведаться на досуге в Архивы, как Хастур трубит тревогу. А Ноден выделяет принцу протекторов: Дэсма не соврал. — Я лично провел отбор, — капитан гордо хлопает по плечам двух стражей, — и могу поручиться за этих ребят. Указанные ребята гнутся в поклонах, сложив ладони у душ. Марой оглядывает их с толикой скепсиса, на себя мерит личину главного героя любимого романа. — Я читал, что обычно для этого проводят рыцарский турнир. Ноден всплескивает руками. — Если б мы по всем порядкам устроили турнир и заставили моих пацанов за вас драться, от стражи и подавно никого бы не осталось. Какой я капитан армии без этой самой армии? Сейчас у нас каждый на счету, уж простите! — Прощаю, — охотно кивает принц. — Тогда позаботьтесь обо мне! Ноден знакомит их: тот, что крупнее, с обритой до щетины головой, лихо хмыкает, точно подражая своему капитану, и представляется Азата́ром. Второй, пепельноволосый и узкий в плечах, называется Ита́ввой. Как только Ноден убирает мощную лапу с его плеча, он вздыхает с облегчением: не так, словно опасается его, а словно боится не сдержаться и кого-нибудь ненароком приложить кулаком. Оба они, рослые и жилистые, держатся прямо и твердо. Стражи осознают свою силу, свысока не смотрят, однако и принижать себя не спешат — каждый по своей причине. Отпечатка нелестных слухов о себе Марой на их лицах не замечает, а потому делает вывод, что оно и к лучшему. Правды ради, у Мароя уже голова идет кругом от новых имен. В прошлой жизни — принцу приятно называть ее так — не было нужды помнить имена, тем более в таких объемах. Люди в Трущобах уходят из судеб друг друга до того, как выпадет шанс позвать их по имени еще разок. Теперь же ему не хватает помпы и пафоса, чем он без обиняков делится с Ноденом. Тот замечает, что книжки принц в детстве читал отнюдь не исторические — как будто ему объявления кронпринцем было мало. Выдав стражам мудреные наставления, капитан удаляется с Хастуром решать бумажные вопросы. Погода чудная — начало лета, под серой ватой рассеян свет, свежесть теплая и лепестки вишни по волосам, — а настроение у Мароя плохим не бывает в принципе. Протекторы смотрят на него изучающе, точно уже ждут приказа кому-нибудь череп вскрыть. Притрутся они друг к другу быстро, думает принц. Он решает для отвода глаз дать им изучить поместье, попутно знакомясь ближе. — Вы откуда такие, хорошие мои? — Я из горцев, — живо отзывается Азатар, мимоходом ведя ладонью по зелени кустов. — Спустился в Амнис по своей воле. А он вот из обнищавших аристократов. Вы не подумайте, при дворе только такие и остались! — Это не порок, — чинно добавляет Итавва. Голос у него сухой, резкий, под стать волосам: будто что-то долго горело, но до того, как по ветру развеяться, вдруг потухло, и сам он весь — на грани между пеплом и углями, не тлеет и не горит. Азатар же компенсирует его непростой характер с лихвой. — Ну да, а что такого? У тебя, вон, даже ветерисы в род затесались. Марой встревает раньше, чем Итавва деликатно зашьет Азатару губы, и сразу переходит к неформальным обращениям: — Ты поэтому волосы не стрижешь? Итавва вздыхает так, что ясно дает понять: на работе он болтать привычки не имеет, а принц его своим любопытством однажды доконает. Марой в ответ улыбается, намекая, что страж с этим ничего поделать не сможет. — Нет, — сдается Итавва, — просто он мне не разрешает, — и брезгливо тыкает пальцем в напарника. — Ты ничего не понимаешь! Девчонки штабелями валятся, когда я тебе косичку набок заплетаю! А ты столько граней жизни упускаешь… — Да плевать мне на твои грани, ты обещал за мыло для волос платить! И никакого жаргона при Его Высочестве! — Его Высочество в Трущобах рос, какое ему дело? — В этом и проблема, дурная твоя голова! Марой опять выступает миротворцем. — Кстати об этом! Спасибо, что напомнили. Может, у вас есть какие-то практические советы по выживанию в Верхнем Амнисе? Лично от вас, от дворцовых стражей? Азатар стойко сносит щипок от Итаввы и чешет бритый затылок. — Ну, шампанского много не пейте. Взяток не принимайте. Конфетку кто предлагает — лучше не берите. Обижать будут — не обижайтесь. Мы все решим. — Вы кронпринц. Нормы поведения вы скоро сможете определять сами. Сейчас вы авторитетнее Его Величества, ибо даже его слушаться будут с меньшей охотой. — И вы тоже? Горская кровь, как видно, всегда вскипает первой: — Мне, если честно, все равно, где служить, лишь бы Тав не скучал, а то бесит его морда кислая… Ай! — Я очень вас уважаю, Ваше Высочество. Мы с вами знакомы всего полчаса, однако вы уже показали себя уравновешенным человеком с живым умом. Надеюсь способствовать вашему росту. Марой начинает подозревать, чем именно руководствовался Ноден, когда отбирал ему протекторов. Он вновь сокрушается тому, как же легко завоевать его симпатию. — Миленько, — признает Марой. — Тогда рад с вами работать. Постарайтесь сохранить меня целым хотя бы до коронации. — Не волнуйтесь! — заверяет горец. — Мы вам никак не помешаем, но всегда будем рядом, даже не заметите. Если вы живы, а нас нигде нет — значит, мы выполняем свою работу исправно! — Или наоборот, — фыркает Итавва. — Или наоборот, — соглашается Азатар.

***

Очередной прием, который приурочен — о, Марой трет лоб и вздыхает: это мы не проходили, все равно не вспомню; годовщина Сената, Храма, императора даже — к такому же очередному событию, по высшему обществу катится очередной волной. Хастур вздыхает и обещает о поводе рассказать потом. Девушки выбирают платья, поминая мертвых швей, мужчины ищут рубашки, поминая портных. Император шерстит перечень вин, припомнив долг мертвому винокуру, потом — повару и садовнику. Так, укрывшись всеми мерами безопасности, кроме запертых дверей, столица приходит в оживление, готовая сменить траурные наряды на что-нибудь новенькое. Хотя бы на один вечер. Ведь кто знает, который из них станет последним. Но для Мароя — он точно уверен — этот прием последним не станет. У него уже появились планы и на следующий бал. Вселенная не посмеет перечить тому, кто впервые дорвался до власти над судьбой — не догадываясь, что в тот же день на самом деле навсегда ее утратил. — Я тоже так думаю. — А? Ты о чем? Дэсма затягивается, дымом пропитанный изнутри, так долго, словно с каждым вдохом пытается докопаться до истинного вкуса табака, что скрыт за оборотом папиросной бумаги. В этом он не преуспевает, а потому затягивается снова и снова, не оставляя попыток узнать свою правду. Нервно курить в сторонке давненько выросло в жизненную философию Дэсмы. Марой полагает, что юный герцог стал в Амнисе одним из первых, кто вообще взял в руки сигарету. Эта зараза — ничуть не легче мельницы, как ворчит Дарий, — спустилась сюда со склонов Цепи. Как известно, горцы в искусстве курения самых разных трав преисполнялись на протяжении всей истории Плато; не пропадать же великой науке. Ноден, одним из первых подавшись в столичную Академию, охотно делился своими навыками. Да так, что эту привычку, судя по всему, подцепил и Дэсма. — Про культ Первого, — выдыхает Дэсма, пронзив Мароя коротким взглядом из-под ресниц. — Ты же сам сказал, что мутные у них какие-то порядки. — Снова губами льнет к сигарете. — Это ты еще обряд освящения не проходил. Не проходил же? Марой мотает головой, требуя пояснений, и облокачивается о перила, готовый слушать. Отсюда зал виден как на ладони, тем более если представить, что отделившие его колонны — это поднятые пальцы. Пальцы, готовые сжать неосмотрительных гостей в кулак. Макушки-подушечки каменных ногтей расчерчены трещинами — эти преступники свои отпечатки на зеркальном полу еще оставят. Вблизи таким оказался весь дворец — расшатанный не то старостью, не то землетрясениями, к которым явно не был готов. Золото обратилось лишь позолотой: над центральным зданием не хватает пары башен, комнаты восточного крыла стоят с обваленными потолками, а балконы западной части подперты балками. Марой не уверен, насколько надежно, но пока вроде на своих двоих держится прочно. Принц и его советник укрылись как раз на одном из таких балконов, под которым — раздавленный муравейник — рассыпался город. Вернее, это Дэсма укрылся, а Марой просто чудом нашел его и разрушил напрочь атмосферу загадочного красавца-одиночки — в черном камзоле, с пышным белым воротником, серебряной перевязью и сигаретой в изящных пальцах. С другой стороны, красавец-одиночка совсем не против такой компании. А Марой именно такую компанию искал. Принц чуть гнет спину назад: янтарные волосы перебирает дыхание первых дней лета. Складки рубашки колышутся мягко, вьются волнами, пряди мечутся языками огня. Он как будто стоит на палубе корабля. Рассекает бескрайний океан. Ветер попутный, и на ласковых гребнях серебрится соленая пена. Дэсма чувствует — лето и правда настало — лишь бы не шагнуло по ним ненароком, — как призрачная свежесть полнит его энергией. В Марое же она хлещет через край. Когда стены дворца встретили блудного сына роскошью, принц вновь ощутил себя центром внимания; несмотря на то, что толпа собралась на зеркалах явно не в его честь, хотя и ради него. Однако титул этот — будущее Амниса и новый его властитель, надежда поколения или отсрочка перед неизбежным — уже запятнан взглядами-сплетнями-слухами. А поскольку отбирать у Маркэ корону принц пока не собирается, он поспешил скрыться — по крайней мере до завершения официальной части торжества. И теперь он морщится, вертит нос от дыма — тот по цвету идеально сливается с небом в едином порыве стелить серостью космос. Дышит так, будто его заставляют, но ни уйти, ни сердиться не смеет. Уж больно завораживает зрелище, что превосходит по увлекательности как ворчащий под ногами город, так и пиршество на ладони. Дэсма об этом, кажется, прекрасно знает. — Обычно освящение Мортатов проводят еще при рождении, но ты, учитывая твои выводы по летописям, родился вне этих стен, — поясняет советник после череды картинных затяжек. — Смысл ритуала заключается в создании связи с Махром. Условной связи, без всякой магии, это формальность, — добавляет он, заметив, как оживился Марой при мысли о контакте с высшей сущностью. — По Знакам именно Мортаты воплощают в Амнисе власть Махра, проводят ее в мир, наследуют его силу и все в этом духе. — Это мы проходили, — вдумчиво кивает Марой. — А вот культ Изначального возглавляет Иерофант, благодаря этому он не зависит от императора. Давно его в столице не было, кстати говоря… — Дэс, а ты какому культу… нет, во что веришь? Советник точно ждал этого вопроса. Однако вовсе не для того, чтобы дать ответ. — Забавная формулировка. Дэсма выдерживает паузу, еще затяжку делает, тонкой струйкой туманит воздух и щелчком кидает сигарету в пепельницу. Безупречный в манерах и речи, от макушки вычесанной — до последнего волоска — до пят, он будто намеренно провоцирует вопрос, как так вышло: у такого идеального человека — и столь вредная привычка. У чистокровного столичного жителя — и черная сережка в правом ухе. У герцога, что станет правой рукой императора, — и ветерская коса до самых икр. Марой оставит эту тайну до ближайшего будущего — пусть не обольщается, что образ остался нерушим, — а сейчас, очарованный, готов ждать. — Носить на груди свою жизнь в куске камня и не верить в Мормо с его Первыми — все равно что не верить в пшеницу и есть хлеб. Марой радостно подхватывает: — Не верить в коров и пить молоко! — Не учить Знаков и надеяться стать компетентным императором, — фыркает Дэсма беззлобно, безупречный даже в своих мелких придирках — и сдающий позиции с каждой встречей. — Давай, сколько месяцев длится официальный траур по члену герцогской семьи? — Шесть. А ты не ответил, — замечают на это. — У меня свои убеждения, — уклоняется Дэсма. Он, длинноногий и гибкий, легко толкается от перил и ступает в квадрат света, что льет из залы, махнув белой косой, точно флагом — не то призывно, не то сдаваясь. — Ну что, танцы вот-вот начнутся. Ты ведь их ждал? — Ага! Оба на короткий миг замирают в стынущем вечере, глядя украдкой друг другу в глаза. Изучают и с теми данными сверяют, какие успели скопиться в архивах памяти. Холодом — сверху вниз, как лавиной снежной — в сладкий янтарь. — В таком случае, надеюсь, на этот раз я в твои забавы замешан не буду. Дэсма исчезает в обрамлении двух мраморных пальцев-колонн, не дожидаясь, пока принц последует за ним. А Марой следует, не дожидаясь, пока его позовут. Лаон порядком удивляется, когда Марой опускается перед ним на одно колено. — В качестве извинения за мою недавнюю бестактность позвольте предложить вам начать наше знакомство заново, — без запинки чеканит он, — и пригласить вас на танец. Лаон — колыхание складок платья, скромный бант на тонкой талии — осторожно оглядывается, каблуком щелкнув в шаге назад: — Я тоже безмерно рад вас видеть, — без капли иронии откликается он и понижает голос до вороватого шепота: — но первый танец — белый, Ваше Высочество. — И что же? — На него девушки приглашают мужчин, а не наоборот. — Так вы и не девушка, — спокойно парирует тот. — Важнее то, что вы тоже. Понимаете, — с явной патетикой начинает Лаон, — слишком тонкий дипломатический лед не позволяет мне… — Неужто вы откажете? Отказаться крайне сложно и столь же трудно определить, чем Марой пользуется в большей степени — умышленно ли, непроизвольно: прожорливым интересом толпы, своим статусом либо честной открытостью жеста. Лаон ощущается в объятьях иначе. Ничего общего с сердитым и нервным Дэсмой, который на любое импровизированное па реагирует горстью чуть менее изысканной, чем его движения, брани, а на каждый оборот — судорогой, пока длинные ноги вяжутся под ним узлом. Марой из чистого любопытства хотел бы знать, виновата в том бездарность Дэсмы в танцах или все-таки отдающее в лопатки чужое сердце. Он усмехается мечтам, что хлынули в такт музыке, и ахает действительности. Лаон страшно красив. Хотя Марой лишь немного уступает ему в росте, однако как-то неуловимо перемещается в их дуэте на позицию дамы, ведомый опытным партнером, — а начинал-то в качестве кавалера. Элегантность герцога и его строгая точность, что в сухость не переходит ничуть, лишают его аргументов против. Завораживают, в танец погружают и влекут в немой диалог двух тел каждой мышцей — и каждой мыслью. — Вы меня выручили, — щекочет щеку вкрадчивый голос, что с ума способен свести любого, причем без всякой нужды сжать в ладони ладонь. Марой тем не менее держится весьма неплохо. Даже не краснеет позорно ушами. — Теперь, когда все гости здесь убедятся в вашем ко мне расположении, — на три-четыре — широкий оборот, — они не будут претендовать на мою руку. «Еще одно слово — и я собьюсь со счета», — обреченно думает Марой, стараясь не опускать глаза к едва поспевающим за ритмом ногам. Если так пойдет и дальше, его дивная задумка потеряет шанс претвориться в жизнь. А задумка дивная безусловно — хоть и безумная совсем слегка. Складки пышного платья, нежно шелестя, оглаживают его голень. В темных, почти черных глазах — они светом сотен свечей упиваются как вином, — обещание тайны, такой, какую ревностный хранитель не откроет так же порывисто — и безвозмездно, — как первую. Однако в ней Марой видит лишь еще одну заживо схороненную печаль. Печали эти поголовно заразили всех, до кого пока что мельница не добралась, она расходится стремительно, рождаясь в искренних слезах и на щеках высыхая, впитывается подкожно отравой души, чуть менее физической, чем та, что бесится в кристалле напротив сердца. И Марой полагает своим святым долгом их останки выкопать и должным образом прикончить. — Звучит так, будто… — Он равняет ход пары. — Будто такой расклад может показаться удачным лишь вам одному. Мало кто будет этому рад, сейчас, когда столько семей лишаются статуса. У вас могут появиться завистники. Надеюсь, я не доставлю вам неприятностей. — Ни в коем случае, — возражает Лаон, и выбитый из прически — драгоценные камни в косах — русый локон качается в такт. — Я могу лишь благодарить вас. — Потому что все остальное идет вразрез с придворным этикетом? — И капельку — с моими принципами. Марой зря опасался, что обмен любезностями заведет их в тупик — и вот они кружат в центре зала. — Вы не стесняетесь показывать превосходное воспитание, достойное дочери Верховного судьи, — весело подмечает он. — Я даже сам завидую. Мне приходится в кратчайшие сроки осваивать то, на что всем даются годы. — Если бы не мое воспитание, я бы вас успокоил: у вас есть все качества, позволяющие обходить принятые нормы. — Я должен принять это как комплимент? — В соответствии с этикетом — да, — смеется Лаон, лучится тихим задором, пряным в своем изяществе, какого от него — хрупкого и прозрачного — совершенно не ожидаешь и при этом непременно ждешь. Какие в нем еще оксюмороны прячутся — в молочном шоколаде его глаз, который так горчит? — Ваша речь стала намного богаче и изысканней. Марой, словно в опровержение, той же секундой теряет все слова. — Стараюсь. Я какое-то время жил в брошенной библиотеке и книжками не только костры разводил. Когда Хастур узнал, что половина из тех книг, которых я там начитался, запрещены уже лет двести, мне пришлось его успокаивать, что все они давно преданы огню. Мною же. — Вот это жизнь! Видите, вам нечему завидовать. Хотя, уверен, все эти занятия успели вас утомить. — Готов спорить, ваш отец к тому же настойчиво посвящает вас в подробности судебных дел. Лаон успевает опомниться за долю секунды до того, как оступиться и увлечь за собой партнера, но из-под длинных ресниц смотрит с изумлением вовсе не поэтому. Однако свои наблюдения герцог вновь оставляет при себе. — Едва ли у него найдется время. — Неужели тяжкая обязанность слушателя досталась вашей матери? Тон беседы не меняется, как и рассчитывал принц. Хотя атмосферу слегка искажают пытливость его взгляда, какую скрыть все же не удается, и вычурность фраз. Несмотря на прочие промахи, Марой не выдает своей осведомленности как в этом вопросе, так и о составе семьи Биатиссов. — Я ничего не знаю о своей матери, — признается Лаон, тут же смещая вектор внимания обратно: — Как, полагаю, и вы, Ваше Высочество. — Как это ничего не знаете? Вы как минимум можете точно сказать, что она была красавицей. Лаон, который до этого щурился близоруко по сторонам, теперь глядит лукаво: принц не повелся на уловку. «Он явно старше Дэсмы, — размышляет попутно Марой, — однако сложнее с ним вовсе не из-за этого». Лаон изображает смущение, кутается в траурную загадку с такой тоской, будто его принудили, и только попробуй черную шаль отобрать — вырвет вместе с руками, но не отпустит, словно нет под ней ничего. Он изгибает спину в очередном выпаде. Из самой гущи пар, что мирятся со скорым концом танца, они плывут под последние аккорды. — Мне казалось, что льстить вам должен я, а не наоборот. — Да какая лесть? Я так очарован, что едва не валюсь с ног без сознания, — шутит Марой, чуть не стреляя прямой угрозой: еще изойдет кровью из носа на радость сплетников. Импровизирует на ходу, ищет случая — как вдруг находит. — Ведь перед вами… сложно устоять… Ох! Один неловкий жест — и тонкая ладонь скользит из пальцев, белым парусом тонущего корабля махнув. Рукав по складкам платья шелестит в прощальном касании, стук каблуков и сорванный выдох испуга, музыка бьется звенящим эхом — когда Лаон застывает в эсе от зеркал. Время от неожиданности стынет на ходу. Руки вокруг его талии кажутся Лаону непривычно большими. — В-вы не пострадали? — слышит он низкий голос — возле самого уха — и боится фокусировать взгляд. — Разве что гордость слегка задета, — отзывается он, учась свое тело в пространстве осознавать с нуля. Большие руки, поперек спины перехватив, бережно возвращают его к вертикали — так время идет вспять, — и тогда Лаон наконец шатается в сторону, позволив себе вдох. Марой это время запускает снова. — О пламя! — Принц озабоченно заглядывает в темные глаза. По залу катится волна изумленного шепота. Из тени колонн мелькает Дэсма, сердитый и какой-то уязвленный; Марой замечает, как советника передергивает от тонкого «Ланни!» неподалеку. — Лаонна, простите мне мою неловкость, я совсем не хотел, эм, ронять вас… — И тут он обращается к молодому человеку, чье присутствие будто заметил только сейчас — и чью роль в спасении своего партнера наконец признал. — Мы оба вам сильно обязаны, прошу, представьтесь! Молодой человек выглядит потерянным. Настолько теряться могут лишь те люди, которые совсем к этому не привыкли. Тревога в его глазах отражает одновременно и жажду исчезнуть с лица Плато, и отдать полжизни за шанс пережить этот момент заново. Когда сложную эмоцию сменяет решимость, он, прежде чем поклониться, кладет ладонь к сердцу. — В таком случае я весь к вашим услугам, — голос доверительный и сильный, слова из камня выточены не волнами и месяцами практик, как у Лаона, а тесаком сноровистого скульптора, — меня зовут Эйгар Бокрусс. А Лаон едва не забывает подать ладонь в ответ. Он разглядывает гостя исподтишка, крутит в голове скудные данные о биографии рода — странным кажется, что раньше они не встречались — ах, это ведь опальный Бокрусс, куда ему при дворе блистать, — и приходит к выводу, что подобные знакомства ему ни к чему. Однако взгляд цепких ореховых глаз готов оспорить столь опрометчивое заключение. Лоб Эйгара бороздит морщинка, ею же сломаны волевые брови, что резкой прямой косят к переносице. Эйгар осторожно начинает: — Я давно хотел вам представиться. — А я… — Я знаю, Ваша Светлость Лаонна Биатисс. Я узнал о вас из книг. Вы ведь рисовали иллюстрации к самому «Звездочету». У вас отличный вкус, вы тонко чувствуете идеи авторов, так искусно оставляете намеки в своих рисунках… — Благодарю вас, — деликатно останавливает его Лаон и остается невыразительно сух. Речь звучит слишком гладко: ее явно переписывали не раз. Вместо теплой приязни герцог чувствует раздражение — как и от прочих знаков внимания. И все-таки, в реверансе присев, не может он не поднять быстро-быстро глаза, пряча любопытство под русой челкой. Эйгар смотрит сверху вниз — но точно ставит себя на колени, поднимает в молитве взгляд, исподлобья и сквозь пальцы, в замок сцепленные, подведенный солнечным ореолом и готовый пасть ниц. Лаон мотает головой: глупости какие, его одного на всех не хватит. От таких взглядов его коробит больше, чем от обращения по имени. От неприкрытого желания. От домогательств и угроз — даже его приемному отцу. Коробит чуть меньше, чем от себя самого. — Я давний поклонник вашего таланта, — мягко говорит Эйгар. — То есть навыка, разумеется! У вас уникальный стиль, а еще очень глубокое понимание рыцарской культуры для девушки, и… — Я мужчина. — Прошу прощения? Когда признание звучит вновь, из распахнутых ореховых глаз исчезает испуганный восторг. Не бесследно: он глубоко прячется от внешних факторов, остается наедине с новой информацией и торопливо ее жует. Сам Эйгар отстраненно слушает пояснения — про желание быть честным в ответ на его откровение, про прихоть окружения и тяжелое детство мельком, про просьбу из уважения хранить его секрет, — никак не выдавая своего мнения: оно еще не успело сформироваться. Эйгар думает напряженно, принципы переоценивает, расставляет приоритеты, смотрит на свою музу иначе — на колени, кажется, больше не падая. Он высокий, намного выше всех тех молодых людей, с кем Марой за неделю успел завязать смутное подобие приятельских отношений, пользуясь юным возрастом и набирающей обороты популярностью — в качестве темы для светских бесед. Выделяется Эйгар не одним ростом. Широкие, гордо расправленные плечи, что не привыкли опускаться стыдливо или услужливо, дают предположить, что по силе он однажды составит конкуренцию самому Нодену. Однако по форменной одежде и манере держать левую ладонь на поясе, точно рукоять меча щупая, Марой догадывается, что капитану стражи Эйгар уже стал коллегой. Отмечает принц и то, что такого человека стоит записать в товарищи в том числе и ему. Марой мило улыбается толпе, не выдав повода подходить ближе, и небрежным взмахом руки дает музыкантам знак, что беспокоиться не о чем: бал можно продолжать. Краем глаза он замечает хмурого Дэсму, теряет из виду светлую макушку Фальмира, ловит с балкона косой взгляд Хастура. Впитанная с проточной водой и черствым хлебом привычка не ослаблять бдительности оказалась полезна во дворце не меньше, чем в трущобных переулках. К тому же, видимо, Хастур был прав: необходимость всегда быть начеку и успевать при этом принимать решения для него не нова. Поэтому слова Эйгара принц угадывает до того, как тот произносит их вслух. — Я в шоке, — оглашает он результат минутного раздумья. Слова вызывают снисходительную улыбку у Мароя — он сам пережил такое потрясение недавно; и показательно виноватую — у Лаона. Как вдруг Эйгар добавляет: — И это единственное чувство, которое со временем во мне переменится. «Долго формулировал», — думает Марой. — В каком смысле? — говорит Лаон. — Для меня это не имеет значения, — продолжает Эйгар; из глубины души выныривает благоговейный восторг, чувствуя, что кончился воздух. — Я влюбился в вас не потому, что вы милая девушка, не в то, какая вы, даже не в ваши рисунки, а в того человека, которого увидел в ваших рисунках. Прочитал между строк, если хотите… Я влюбился в то, что делает вас вами, а не в то, какая вы. Или какой… В вашу душу. Я влюбился в вас… Марой впадает в ступор еще на второй фразе. Лаон с готовностью повторил бы первые слова своего спасителя — состояние шоковое перешло на него, — если бы не потерял дар речи. — Мы знакомы три с половиной минуты, — топорно давит он. — Вы обознались. Однако, развернувшись скорей и спеша прочь, Лаон краской заливается до самых ушей. — Постойте! — Эйгар опрометью бросается следом, но, не преодолев и пары метров, скрипит каблуками, оборачивается к принцу и отвешивает вежливый поклон. — Прошу меня извинить, Ваше Высочество, — и тут же ныряет в толпу тасующихся к танцу пар, хлопнув напоследок полами плаща. — Лаонна, да подождите же! Темная макушка еще какое-то время преследует русую, но вскоре обе тают в буйстве красок и калейдоскопе лиц. Тогда Марой наконец-то позволяет себе рассмеяться. — Комедия, — сухо соглашается выросший за плечом Дэсма. — И ты в ней режиссер, я прав? — Даже если бы ты ошибся, я не стал бы спорить — уж больно мне льстит твое предположение. — Но я не ошибаюсь… — И, надеюсь, никогда не научишься! — Как понимаю, ты уже успел и с Яртоссом посплетничать, и в Архивах пошуршать, — тянет Дэсма с деланным безразличием, как вдруг его осеняет. — Или ты настолько безалаберный? — Архивы — моя следующая остановка. Но про этого Эйгара я правда немало накопал. Не беспокойся, — мирно хмыкает Марой, уже прикидывая, каковы шансы втянуть в новый вальс своего безупречного советника, как раз боясь ошибиться. — У меня все схвачено. Однако не успевает он довести свои расчеты до логического завершения, как их прерывает высокий женский голос. — Господин Волнагсс? И безупречность Дэсмы умирает на глазах.