Искры над водой

«Но в законах природы нет места справедливости. Собственно говоря, в законах природы нет места самим законам, правилам, чести — пресловутому добру и злу, правде и лжи, хорошему и плохому. Миру плевать на изощрения разума и душ своих захватчиков, и все, к чему следует стремиться вследствие этого — к дальнейшему порабощению условий, в которых заперт человек, своим нуждам, прихотям и любопытству, каким бы богохульным по меркам мертвых богов оно ни было». — Сати́т, «Критические восхваления»

Марой узнал его сразу: белая коса метнулась коброй-альбиносом, как только он прикрыл нос ладонью и поспешил удалиться. Сын Первого советника явно заметил, что принц не просто подчинился порядку церемонии. А вот найдет ли он его — другой вопрос. Принцу удалось спрятаться от зрителей там же, откуда сам он наблюдал за ними. Тихим ручейком струится музыка — легкая мелодия сквозь перезвон каблуков, — у дальней арки меняют свечи, Маркэ внизу угрюмо молчит, кивая иногда суетливым жрецам, — и всюду звучит его имя. Молитвы Мароя не были услышаны Мормо, однако новоиспеченный принц обошелся без божественной милости. Колени еще холодные, а губы жжет кровь, пока он по стене сползает, вспоминая советы Нозари: голову кверху не задирать и подумать скорей о приятном. В такой ситуации возродить в фантазии образы, что кутали сиянием — обещания прямо под ноги, зеркало перевернуто — на пути к трону, кажется непростой задачей. Только он собирается оторвать ленту от подола, чтобы кровь задержать хоть чем-то помимо рукава, как чувствует на запястье чужую руку. — На это уходят наши налоги, Ваше Высочество, — упрекает его младший герцог Волнагсс. Марой безропотно наблюдает, как сын Первого советника — взявшийся из ниоткуда — щипает кусочек ваты, пропитывает чем-то пахучим и вкладывает в его ладонь. Пальцы не слушаются: они обездвижены анемией. Принц мнет мягкий комочек и снова встречается взглядом с серыми глазами. — Да заткните вы нос, — сердито тормошит его герцог и помогает поднести руку. — Вот так, не буду же я нос за вас утирать. Милосердное пламя… Вата быстро мокнет, на что советник цыкает и отрывает еще кусок, нависнув над Мароем. Второй рукой он держит принца за подбородок, вертит на свет, затем самым кончиком пальца ведет по щеке, заставляя расслабить губы. Ароматная жидкость щекочет кожу и помогает явно: сознание терять уже совсем не хочется. Через минуту Марой, чуть розоватый ушами, морщит нос с двумя клочками ваты. — У вас сейчас поистине королевский макияж, — ровно произносит герцог, смазав по веснушкам алый подтек. — Выйдите в таком виде в свет — и завтра это модное новшество разлетится по всей империи. Марой удивленно моргает — не то попытка атмосферу разрядить, не то обида затаенная, — умелая колкость в словах и легкий флер сигарет. В голове теперь приятно и легко, но что-то волнительное не дает покоя. Наверное, так чувствуют себя те, кто мирно спать ложатся, не зная о том, что больны мельницей. Те, кто, может, не проснутся завтра. Нозари велел думать о хорошем, и это действительно работает. Только вот Марой, ощущая на своих коленях тяжесть чужого тела, все никак не может придумать, что же сказать. — Ох! — Самопровозглашенный придворный лекарь вскакивает на ноги, всеми силами изображая смущение. Выходит у него плохо, однако Марой — вдыхая наконец полной грудью — подозревает, что так задумано. — Где мои манеры, нас ведь даже толком не представили друг другу. В этот миг его лицо преображается: на губах впервые появляется улыбка. Яркий свет, что отражен в каждой детали пола-стен-потолка, красит волосы черным золотом, пока глаза его сияют серебром. — Будем знакомы, — герцог отступает в изящном поклоне, — будущий Первый советник Вашего Высочества, Дэ́сма Волнагсс. Дэсма похож на отца. Те же высокие острые скулы, смягченные юностью, горбинка на носу, тот же оттенок воронова крыла у жестких прядей и тонкие брови. Одна лишь плеть белых волос за спиной — духи леса, ночи звездные и кровавые ритуалы — наследие великой расы — сбивают с толку. Едва Марой открывает рот, как — нет, его не перебивают, что успело стать для него новой нормой, — в сознании вспыхивает роковая — и единственная — лекция Хастура по правилам этикета. Он тут вообще-то на официальном мероприятии. Ему положено наладить связи и помнить о выгоде в будущем. — Спасибо за помощь. Без вас этот чудесный плащ точно бы пострадал. — Не стоит, Ваше Высочество. — Дэсма галантно подает ладонь, тянет к себе — наверх, на ноги, — и остывшая кровь липнет к коже, забиваясь в линию жизни. — В конце концов, ваша смерть невыгодна моему роду. Марой сначала обмирает на такое признание. А потом, удивленный скорее своей удаче, чем чужой бестактности, плывет в ухмылке: — Полагаю, моему тоже. Чуть подернутая голубым сталь — в золото ярого янтаря, искра взгляда — по косой горизонтали, где разница — полдюжины эсов, и в темной корке запекшейся крови чуется шанс обрести нечто большее, чем выгодное сотрудничество. — Давай на «ты». — Это будет непростительной наглостью с моей стороны. — Мы почти ровесники. Дэсма скептично складывает руки на груди, очертив принца взглядом по всей длине тела. Гордый ворон решает, пускать ли в свое гнездо непрошенного гостя. Парадный костюм в идеальном состоянии, а вот короткие черные космы встрепаны: по лестнице он, видимо, бежал. — Не знаю насчет Трущоб, Ваше Высочество, но в Верхнем Амнисе так не принято. Марой вдруг понимает, что Дэсма должен был постараться, чтобы узнать о его недуге и запастись лекарством заранее. И как после такого знака внимания он может отнестись к нему формально, если советник столь изощренным способом решил получить его приязнь? — Это приказ принца, карающего смертной казнью всех непокорных, — авторитетно кивает Марой и блеклую усмешку бесстрашно принимает за согласие. — Хотя я думал, что ты первым потащишь меня на плаху, стоит мне только попасться тебе еще раз. — С чего бы? — Ну, два дня назад ты выглядел так, будто вот-вот бросишься на меня с ножом. — Правда? — Да-да, — трагично жалуется принц, пока герцог теряется совершенно, — ты смотрел на меня очень угрожающе! Дэсма коротко вздыхает и отводит все подозрения: — У меня тогда начались мигрени. К тому же новость о вашем появлении выдернула меня из постели. — Он снова трет переносицу: мигрени на самом деле никогда не кончались, чтобы начаться вновь. — Не принимайте на свой счет. — В отмазках ты горазд, — хитро щурится тот, и Дэсма понимает, что гроза миновала — а небо Мароя всегда чистое. — Еще раз: на «ты». Амнису сейчас не до любезностей, а? В промозглости серых глаз, где словно нет места ни изумлению, ни шоку, ни искреннему восторгу, вьются мудреные мысли: окуни руку — и вытянешь ленту времени, исчерченный свиток без начала и без конца, да целую вереницу идей. Мароя слегка оскорбляет факт, что его симпатию завоевали столь хитрым образом, без капли лести и ложкой черного юмора — изяществом провокации. Под ребрами становится щекотно и тепло: какое выражение исказит это точеное лицо, когда ситуация вильнет в сторону от подробных планов? — Сколько тебе? — рвется с языка вопрос. — Двадцать. Марой тянет довольное «ясно», разглядывая герцога вблизи. Качается с пятки на носок, сам себе многозначительно кивает. Без преимущества лестницы или сидения на чужих бедрах — Марой ему припомнит — Дэсма оказывается лишь немногим выше, однако принцу все равно приходится смотреть вверх: так гордо вздернут нос герцога. Спеси и тщеславия Марой не видит, но от профилактики ведь грех отказаться. — Так ты, получается, уже в том возрасте, когда начинают уменьшаться? — Что?! — взвивается Дэсма и смешно шипит. — Да как вы… как ты можешь… — Я и не такое могу, — лучится дружелюбием Марой. — Если собираешься стать моим Первым советником, придется скорее привыкать. — Я увольняюсь досрочно. Уголок губ у Дэсмы сердито вздернут, внутри шампанским копится смех — сталь бьется рыжими искрами, и это не битва — так она закалялась веками. Герцог снова вздыхает: мирится неохотно с дуростью высокой крови. А затем выставляет локоть и предлагает взять себя под руку, чтобы проводить вниз на случай, если принц опять решит изойти кровью из носа. — Не надо, — качает Марой головой не то на жест, не то на слова. — Думаю, мне пригодятся такие как ты. — Для меня это честь. Ты не разочаруешься в моих навыках. — Нет-нет, я не об этой ерунде, — слабая попытка описать сложные чувства, — ты ко мне как будто относишься… ну, как к человеку… — быстрая ремарка: — это из-за ветерских корней, да? Новый вопрос — и Дэсма кружится в хороводе идей, теряется в их ритуальной пляске, для него это сложно — решиться и выбрать путь. Герцог убирает локоть, пока мимо вихрем несутся варианты ответов, вместо которых он шутит: — Тогда мне все-таки добавлять «Ваше Высочество» в конце каждой фразы, Ваше Высочество? — Наоборот! Я о том, что ты не презираешь меня за мое невежество и неясное происхождение, — поясняет Марой, чувствуя встречную приязнь — занесенную снегом, уснувший на зиму сад. — Это дорогого стоит! — Плевать мне на происхождение. — Марой млеет от этой прямоты и сам тает на глазах. — Ты уж прости, но с чего бы мне утирать нос безнравственному идиоту? Марой пинает носком ботинка комочек ваты — какой изящный способ ему угодить — и лукаво уточняет: — То есть я одухотворенный гений? — Боюсь, это крайность, Ваше Высочество, — все так же честно фыркают в ответ. — Я просто допустил надежду, что ты еще не успел пасть жертвой пагубного влияния Яртоссов. — Пагубного? Мне Хастур сказал, что ни Дарий, ни ты, ни Маркэ не возражали против… — И еще, — спешно заминает Дэсма, — я надеюсь, что с твоей коронацией в Амнисе настанут лучшие времена. Ты, в отличие от Его Величества, видел Амнис изнутри… А не только со своего балкона. Забытое чувство, далекое, погребенное вместе с седым трупом: Марой хочет верить в искренность и этих слов. Но пока что — гул голосов, расстрелы косыми взглядами, кровь на щеке, — не может себе позволить. Раз Мортатов в Амнисе уже не жалуют, может, оно и к лучшему, что он угодил ко Второму советнику, а не к Первому? — Твоими силами, разумеется, — с суровым видом заканчивает Марой. В груди танцуют искорки и глупые вопросы, черное пламя разжимает хватку: — Ты во мне тоже не разочаруешься.

***

— Ай! Ты мне все кости переломаешь! Как так можно! — Мне неинтересно твое мнение. — Да мне же больно, слезь уже с меня, уйди! — Не могу, ты еще не понял, что мне неинтересно. — Ты даже не… — Твое мнение о культе Первого, — локоть приходится, видимо, прямо в почку, — меня интересует меньше всего в жизни. Серкиор скорбно охает, когда Хулу давит всем весом ему на живот. — Я просто мыслю вслух… — Я просто не хочу тебя слушать. — Тебе семнадцать! — безнадежно выдыхает жрец, пока Хулу с победным видом устраивает голову у него на коленях и кусает новое яблоко. Серкиор каждый день со злорадством ждал, пока они кончатся — и насчитал двадцать три, — но вот из обозримой дали плывут белые стены столицы, и надежда желтым огрызком покидает их повозку. — Я тебя старше на одиннадцать лет, ты обязана… — Это что, неуважение моих прав как единственной женщины в Храме? — бесстрашно выдает Хулу и закрывает глаза. — Не единственной, а последней… Серкиор цыкает, махнув на бессмысленный спор, и обреченно откидывается на бортик. Деревяшка дрожит на кочках и стучит в затылок, однако двинуться сейчас — тревожить Хулу, что приведет в итоге к большему дискомфорту. Сердце греет знание: через пару часов, после двух дней изнурительной дороги, он доберется до заветной мечты. Ступит на улицы города, о котором с детства грезит наяву. Однако ни контингент транспорта — лохматая макушка на коленях, — ни унылая погода не располагают к предвкушению. Над головой ясная голубизна плавно сливается с грязной акварельной серостью: хмурые облака над Амнисом не расходятся уже который месяц. Религиозные культы, ученые и алхимики дружно разводят руками: с прихотями природы бороться они не в силах. Легким ознобом скользнув по коже — игривым зверьком за ворот плаща, пуская рябь складок по ткани и верхушки деревьев качая, — в траву ныряет теплый ветерок — верный вестник лета. Под жаркими лучами он напитается силой, окрепнет и очистит небесную гладь, выметет с потолка паутину — если, конечно, сам дворец не является ее источником. Серкиор ежится от свежести, дунувшей в лицо, когда повозка пересекает границу света и тени. Черные волосы щекочут голое предплечье: Хулу на его коленях смешно дергает носом — под веками вдруг стало темнее, — и короткая челка угольной трещиной ложится на лоб. Жрец сверлит эту прядку взглядом, от макушки до острого носа, что вечно лезет не в свое дело и потом делает вид, будто имеет на это полное право. Есть в ней что-то, с чем он никогда не мог спорить. Прямо как с храмовыми кошками, которых гонишь-гонишь годами прочь, обличая в наглости, но все равно исправно жалуешь остатки ужина. Рука Серкиора застывает в эсе от ее лба, высокого и гладкого от дремы, пока он осмысляет все свои жизненные решения. И не зря: стоит ему аккуратно откинуть черные волосы набок, как в ладонь впиваются отточенные яблоками клыки. — Хулу! — взвывает жрец и стряхивает легкое тельце с колен. — В следующий раз откушу по локоть, — обещает Хулу. — Да я тебя и так за десять шагов обхожу… Та только хмыкает и уютно устраивается в другом углу. Одна ее рука играет с ветром, дразнясь полосами ткани на рукавах — жрица Мормо, что вольных лрэсов приручила — духов ветра — и в жизни нашла маленькое счастье, на большее лениво закрыв глаза. Может быть, Серкиор никогда с ней не спорит по тем же причинам, по которым мирится и с самим собой. Дорога становится лучше. Дерево повозки скрипит скорее плаксиво, чем угрожающе, по щепкам сыпаться не планирует. А Серкиор, привыкший жалеть себя, к чужим мучениям глух. — О Мормо, даруй мне терпение… — Правильно «даруй мне силы». — Если бы боги даровали мне силы, тебя бы здесь уже не было! Хулу показывает язык. Серкиор закатывает глаза. Несмотря на то, что смертность от мельницы за последние тридцать лет сократилась всего в полтора раза — благодаря мерам, которые принял предыдущий правитель и скоропостижно откатил Маркэ, — жизнь в столице, по сравнению с окраинами, бьет ключом. Пестрые рынки, шумные таверны, безмозглые извозчики; Серкиор добрался до сказочного ориентира лишь полчаса назад — и уже хочет обратно в Храм. Не то чтобы он знал, что именно надеялся увидеть, ступив наконец на звенящую под каблуками мостовую. В его голове никогда не возникало конкретного образа, каким должен быть город его мечты. Одно он может сказать точно: не таким. Он вспоминает одинокие вечера в крохотной келье, пропахшей известью и кошачьей шерстью — нос чешется жутко, хочется ругаться и учинять погромы, обещая скормить всех хвостатых Мариеку на обед, — и нежную зелень редкого леса за окном, и далекий шелест Амы, кристально-чистой, ледяной. Мысли о Храме — горсть конфетти в водовороте столицы. Ему становится тошно. Тем не менее Серкиор, вцепившись в рукав Хулу, бредет за ней сквозь очереди рынка. Он старательно огибает случайных встречных, однако в этом искусстве ему не превзойти юркую жрицу. С другой стороны, многие шарахаются сами: раз подцепив мельницу, жди неминуемой смерти. Закрадывается догадка, что столичные площади не всегда столь оживленны — флаги черно-красные да нарядные стражи на каждом углу — и обычно пустуют, как положено очагу эпидемии. — Эй, тут какой-то праздник, что ли? — клонится жрец на шагу к черной макушке, едва не ткнувшись в нее носом. — Понятия не имею, — равнодушно бросает Хулу. Некоторое время они идут молча, двигаясь вдоль внутренней стены города. Тут и там как из-под земли выскакивают торговые лавки с редкостным хламом, как заявляет про себя Серкиор. Немного обиженно и огорченно. И, вероятно, слегка предвзято. Хулу косится на его унылый вздох с нечитаемой эмоцией. — Отпусти рукав. — Тогда я тебя потеряю, — вяло противится жрец. Хулу брыкается, однако серьезных попыток высвободить руку не предпринимает. Глаза ее бегают по прилавкам, а губы недовольно сомкнуты. «Ломка небось началась», — злорадно выносит вердикт Серкиор, и в ту же секунду жрица, как в насмешку, из ниоткуда тащит новое яблоко. Двадцать пятое. Жрец сердито сопит у нее за спиной. Вдруг Хулу шмыгает между повозками, волоча за собой Серкиора, и наконец застывает. Прямо впереди блестят стеклянными боками ряды бутылок; штук сорок пять, прикидывает он. Аромат пряный, кислый дух и глухие пробки — это явно вино. Жрец принимается их считать, чтобы побороть тревогу. — Больно молодо выглядите, — с сомнением бурчит торговец, скользя взглядом по хрупкой фигурке жрицы. Хулу молча кивает в сторону Серкиора. Ошарашенный жрец, остановившись на семнадцати, разжимает хватку. — А, да, я… мне много лет, — машинально подтверждает он, от удивления забыв про цифры, пока жрица бряцает монетами, но тут же взвивается: — Хулу, что, во имя звезд… Ай! — и гнется пополам от тычка в живот, за которым следует красноречивый зырк. Все же лезть в ее планы Серкиор не решается, обещая с ними разобраться позже. Например, когда в почки прекратят лететь локти, а голова перестанет гудеть. Он как раз поджимает стоптанную ногу, когда его хватают за полу мантии и ведут прочь от рынка. Сзади гремит стеклом маленькая тележка. Ее грохот оповещает толпу о ценном грузе, из-за чего они пробираются к выходу куда быстрей, чем плутали в поисках. Вскоре, пройдя досмотр у главных ворот, они вновь оказываются у повозки. — Что ты делаешь? — все еще теряется Серкиор, помогая вкинуть тележку с вином внутрь. — Уезжаю, — невозмутимо откликается Хулу, прыгая следом за бутылками. — Нет, я имею в виду тогда… Погоди, как уезжаешь? А наше задание?! — Это твое задание. Я свое выполнила, так что возвращаюсь в Храм. — То есть вино — это?.. — Мариек жить без него не может. — Тон вкрадчивый, чуть смешливо изогнуты губы — как с глупым ребенком болтает. — Именно без флюменского. Если заказывать доставку официально, репутация культа пострадает. Посылать меня в столицу дешевле всего, — добавляет жрица флегматично. Серкиор в ужасе глядит на Хулу — она тем временем доски стелет мягким одеялом, распутывает вожжи и вряд ли расположена к сочувствию, — после чего несмело бормочет: — А как же я тут один останусь?.. — Удачи с выполнением задания! — мило хмыкает Хулу, стегая лошадь. И оставляет Серкиора под скорбно поникшим небом, ни разу не обернувшись. Вероятно, удача ему улыбается, а может, он просто действует предельно разумно, не теряя времени, в чем не дает себе усомниться. Достаточно лишь пошуршать там, приплатить тут, знак старшего жреца показать вот здесь — и сдобрить каждый шаг красивыми молитвами, — чтобы обеспечить себе билет на дебют кронпринца без приглашения от Сената. Показная роскошь дворца вскоре начинает резать глаза, и Серкиор, полагавший, что на светском приеме скроется от грязных, пыльных, людных улиц, которые по всем параметрам его разочаровали, загнал себя в золотую клетку, всю украшенную драгоценными камнями. И полную болтливых попугаев. И не очень-то в целом уютную. «Город, которому лучше оставаться мечтой». Верхний Амнис хорош собой: шпили до звезд, два витка Амы, закованной в мрамор, дюжина мостов, как шелковые стежки, роскошные набережные и Вишневая аллея, — а нижний уровень города, тот, что южнее, за первым витком, жрец благоразумно обошел стороной, — спорить с величием столицы глупо, но все равно ведь… не то. Не так, как в книжках. Серкиор думает о том, разочарован ли его младший брат, сбежавший в столицу из отчего дома семь лет назад. Чувствует ли он то же самое — или что-то не так сделало со жрецом уединение от мира в стенах гробницы Мормо? Если они встретятся вдруг здесь, кому из них двоих будет более неловко? Какой из него вообще жрец, если вера его — вот она — лежит осколками под ногами? Однако посещение бала — тугой воротник не в пример пурпурной форме, кислое вино — для Серкиора кислым будет любое — и лестницы лишь немногим короче храмовых башен, — это часть плана. А потому сейчас он, одинокий и малость потерянный в калейдоскопе дворца, прячется в тени, мучаясь от вычурности своего наряда. Затягивая на тонкой талии пояс, что все норовит скользнуть на зеркало пола, он никак не может собраться. Из головы не выходит сумма, которую он отдал за одежду, и примерная цена за транспорт, без которого он остался благодаря Хулу. Признаться, сейчас ему, пожалуй, не помешал бы ее яблочный огрызок в затылке. Или даже локоть в животе. Беда в том, что Серкиор — до помешательства занудный скряга, который каждой монетке ведет учет и медью их натирает пальцы, — всегда был фактически нищим. И это — его личная драма. «Где, пламя побери, мне в Амнисе купить денег? — Он хватается за голову и сдавленно стонет; рвать волосы нельзя, придется потом платить за стрижку. — Если я буду молиться на полминуты дольше, золото посыплется на меня с Первозданного Ромба?» От аромата шампанского в воздухе его слегка ведет. Обманчивый золотой яд — плотские утехи, на которые спускает состояния Иерофант. Бутылки сверкают дороговизной, равно как и любая деталь дворца. Хоть со стола хватай ложку да беги закладывать в ломбард — до конца жизни хватит с лихвой. И все-таки Серкиор, наивными надеждами преданный, спутницей преданный тоже, семьей и самим собой, не предаст заветов Знаков и веры Мариека — хотя бы из принципа. «Придется скромненько батрачить в местной церквушке», — скорбно вздыхает жрец, заедая свои печали шоколадным эклером. Один глоток помогает встряхнуться и взять себя в руки. Он вертит вверенный Мариеком портрет с фамилией и окидывает взглядом пестрое сборище аристократов. Сам факт подобной близости с великими мира сего не слишком его трогает. Противники короны, отступники культа, еретики, можно сказать, — прямо здесь, среди придворных, вот что действительно важно! Под тяжестью знания истинной личины лишь одного из них Серкиор кажется себе выше всех их вместе взятых. И тогда его взгляд останавливается. Зрачки сужаются до точек — наведенный прицел. Отыскать его — полдела, подстегивает себя жрец. А вот как до него добраться — разговор уже другой. «Для начала стоит познакомиться», — решает Серкиор и крадется к жертве по хрупким теням, сокращая расстояние.

***

То, что Марой видит сейчас перед собой, разительно отличается от того, о чем он фантазировал раньше. Поначалу, выбираясь из экипажа, он хотел подразнить бедного Фальмира — тот весь съежился и тормошил нервозно на груди цепочку, точно отвык от людей. Но стоило навстречу хлынуть дворцовому великолепию, как принц растерял все шутки. Ему не раз приходилось строить в воображении замки, стены высокие возводить и продумывать системы внутренних коридоров — в свободное от умирания из-за холода или голода время он прочитал немало книг, заставляя фантазию работать в полную силу. Добавила картинкам красочности лекция Хастура, которую приправил деталями Фальмир. Однако вид, который теперь открыт его глазам — Марой простит тех неказистых рассказчиков, что были под рукой, — не передать ни словом, ни пером. Накануне Хастур посвятил принца в детали устройства Верхнего Амниса. Бурная река Ама дважды пересекает столицу. Первой дугой она отсекает нижний его уровень, а второй делит верхний на две части: зажиточный район и владения Мортатов. К территории дворца относят, к примеру, великолепные сливовые сады; белые лепестки порой долетают до Трущоб, а в особо мрачных переулках их можно купить, как амулет на удачу. Марой распустился бутоном и сам, когда наивно представил, каким образом наполнит весной казну. Через второй виток реки, от главной площади со Святилищем Махра, ведет знаменитая Вишневая аллея — свидетель многих чудес и трагедий. Раньше стражи и герцоги по ней любили водить на свидания своих избранниц и даже играли среди алых ягод свадьбы. Незадолго до смерти предыдущего императора, Марлона Мортата, аллею выложили трупами, а в первый год правления Маркэ ее затопило паводком, и популярность этого места угасла, продолжая цвести в преданиях старины. Сам дворец делится на три части. В западном крыле, ближайшем к парадным воротам, проводят приемы и заседания Сената. Там же расположен тронный зал, где Марой смотрел себе в глаза, что в зеркальном полу — далеко на глубине — медленно моргали, пока Маркэ объявлял имя преемника. Восточное крыло — домашний очаг детей Махра, здесь находятся спальные комнаты Мортатов и бани. Чтобы попасть туда, необходимо специальное разрешение. Гости там бывают крайне редко, особенно после смерти сестры Маркэ и ее отца. Эти два здания соединяет центральное. Здесь разместили площадку для тренировок, доступную только Мортатам, кухни, лекарскую Нозари и Архивы. Оно выделяется густой чередой тонких башенок, которые при землетрясениях, ставших вдруг регулярными, все грозятся рухнуть. Что ж, архитекторы тысячелетней давности, к своему стыду, не могли предположить, что земля под ногами однажды решит сойти с ума, и теперь беспокойно в гробах ворочаются. Кроме того, под центральной частью расходятся подземные коридоры: к востоку тянутся склады и сокровищницы, а на запад — темницы и пыточные. Когда Марой спросил, слышны ли в императорской спальне вопли заключенных, Хастур ответил, что может проверить сам. Принц взял с него обещание кричать погромче. Увлеченно вещая принцу о внутреннем устройстве дворца, советник чертил его стены по доске в своем кабинете, описывая, какие нелепые по восточному крылу развешаны занавески. Марой хотел было уточнить, откуда он знает, какие скользкие ступени в императорских банях, но как-то не решился: жаль было портить настрой. Теперь Марой, ступив за порог главного зала, сопоставляет рисунки Хастура с реальностью — и разочарованным не остается. Внутри первым в глаза бросается главное украшение зала: огромное полотно, портрет семьи Марло́на Мортата, отца Маркэ. Одна его рама считается бесценным произведением искусства, но даже вся она стоит меньше, чем золотая ниточка волос Его почившего Величества. Говорят, что Маркэ, едва взойдя на трон, приказал сжечь полотно. А потом сам приволок обратно в зал и повесил на место. Марой в правдивости этих слухов сомневается: сложно поверить, что крохотный и больной Маркэ смог оторвать от земли такую громадину, где сам-то изображен в натуральную величину, пусть и в семилетнем возрасте. Принц в памяти запечатывает — фантазии скорее в пыль, реальность всякий раз метит под дых, — вид бального зала: людей — больше, пространства — тоже, золота — больше, чем он вообще мог представить. И все это — поймать мысль за хвост, в карман стыдливо спрятать, прикрыть полой плаща, — в том числе в его честь. Хастур объясняет, что главная цель дебюта — познакомить принца с двором, а не наоборот, поэтому с речами выступать ему не придется. Однако держать себя достойно очень важно, и Фальмир учил принца ходить по тонкой полосе со стопкой книг на макушке. Марой выучился быстро и даже не сутулится: вынужденный продавать себя со сцены на турнирах и ночами балансировать по крышам, он прекрасно владеет своим телом. Осталось только приструнить язык: иногда непросто хотя бы держать его за зубами. В течение часа высокородные господа преклоняли перед ним колена и складывали руки в знак признания, по очереди высказывая столь вычурные пожелания, что Марой понимал не все слова и некоторые путал с угрозами. В таких случаях он делал мысленные пометки, но после второго десятка бедняга совсем сбился. Кроме того, он старался каждому отвечать в тон, чтобы не оставлять поток любезностей односторонним — и самому не заскучать, — но, кажется, оплошал и тут. В какой-то момент Хастур с круглыми от ужаса глазами положил ему ладонь на плечо и сообщил остальным, что Его Высочество шутит, и Марой решил больше не шутить. Хастур посоветовал ему в принципе молчать, с чем принц едва справлялся. С Маркэ они пересеклись лишь мельком. Его внесли на богато украшенном кресле, как полноценного властелина этой земли — как немощного больного. Марой готовился к буре, к обвинению в измене, к тому, что Хастур бросится своему господину в ноги — или вытащит револьвер. Однако Второй советник, как остальные придворные, лишь низко опустил голову, припав на одно колено. Руки, сложенные вокруг клети — цепочка колец на пальцах, — почти не дрожали. Маркэ смерил его тяжелым взглядом, и Марой чуть не пожалел о том, что смеет ему в лицо смотреть, — столько сложных эмоций в нем было. — Хастур, — сказал император, — ты сумасброд. — Есть грешок, Ваше Величество, — откликнулся Хастур. Маркэ хмыкнул, будто довольный, но спешно принял суровый вид. Спрятал проглянувшую тоску. — Одного Мортата ты не уберег. На этот раз постарайся лучше. Хастур — вздернув голову инстинктивно — спешно вперился обратно в пол. — Я… — Он осекся. Возразить хотел. — Разумеется, Ваше Величество. На этот раз моим наказанием будет смерть. Гости нескромно ахнули, но советник остался невозмутим. Скрытая было досада полоснула по лицу Маркэ, словно тупым лезвием. — В этот раз у тебя будет наказание, — подчеркнул он. Марой, памятуя о совете Хастура, вопросы свои придержал, а потому остался без ответов. Ему наверняка еще подвернется удачный повод наверстать упущенное. Среди гостей, что явились отдать ему честь, Марой не замечает юных господ. Хастур поясняет, что все те, кто пришел к нему на поклон, — главы знатных родов, а с младшими герцогами и графами можно познакомиться на балу. «Но осторожно», — мягко добавляет советник, отправляя его в свободное плавание вместе с Фальмиром. А уж Марой намерен не только знакомиться, но и знакомства продолжать. — Дэсма! Дэсма привечает принца формальным поклоном, хотя строгое лицо тут же освещается весьма неофициальным смешком. Белая коса вьется за спиной и стукает по икрам при каждом шаге. — Я уж думал, что не дождусь тебя на твоем же дебюте, — подходит он ближе и, заметив Фальмира рядом, добавляет: — Ваше Высочество. — Ты!.. Ты с ним на «ты»! Фальмир пышет возмущением и отгораживает Мароя своим телом. Комичности его жесту добавляет тот факт, что на обоих молодых людей он смотрит с высоты своего возраста — то есть вздернув мятежно подбородок и шею вытянув иллюзии ради, пока младшему из них он едва достает до плеча. Дэсма щурит правый глаз — не то к атаке подспудно готовится, не то целится сам — и коротко кивает: — Ты тоже, — снисходя косым взглядом. — Привет. — Ага, а теперь прекратите делать вид, будто это не я приказал вам обоим отставить формальности, — напоминает Марой. В то время как Фальмир кипятит свое негодование, Дэсма бегло озирается, пока не находит Хастура. Герцог щеголяет с гостями лестью, а своих подопечных с легким сердцем и бокалом красного вина предоставляет самим себе. — Так вы и правда знакомы, — подмечает туманно Марой. Дэсма не сразу обращается к нему, острым взглядом съехав с водопада золотых кудрей. — С господином Яртоссом? — Ну, пока не господином, но с ним тоже. Я про Фаля. Марой — покровитель не хуже родного отца — хлопает того по плечу, умеряя горячий нрав. — Мы виделись на приемах, — жадно принимает ход Фальмир и косится на ладонь принца. Дэсма согласно мычит. — И со всеми здесь тоже. — Тогда скажете понемногу о каждом? Нас представляли на официальной части, но, сами понимаете… — Марой пускает рыжие пряди сквозь пальцы, и холодная печать клеймит плечо Фальмира, когда принц убирает руку. — Едва ли я успел сделать выводы в этой кутерьме. Тем более один из вас обещал мне экскурс. — Конечно, — живо включается Дэсма. — Вот там ты можешь видеть Хастура Яртосса, искусного лжеца без капли совести и чести, который строит козни всему свету не то из личной выгоды, не то забавы ради. У Фальмира от такой наглости срывается голос: — Да как ты смеешь! Ты просто завидуешь, какой он вежливый со всеми, кроме тебя! Потому что ты ему даже неинтересен, ты, недолюбленный папенькин… — Ох, бедняга, я и не думал, что он пудрит мозги даже своему сыну. Жду не дождусь, когда он полностью в тебе разочаруется и наконец-то… Марой силится прервать перепалку, но ни Фальмир, что легко попался на крючок и теперь краснеет, ни Дэсма, задетый за живое провокатор, не принимают его побуждений к миру. И тут принца осеняет: — Эй, а это что за красивая дама, вот там, в синем платье? Дэсма цыкает, от лихого замаха Фальмира увильнув, и вертит головой. Женщина, на которую указал принц, воистину красива — чарующей и зрелой красотой, ее надкусишь слегка — хлынет багряный сок, обжигая губы да травя навеки кровь. Ее волосы — от меди в бледную рыжину — схвачены широким обручем по линии роста и сплетены мудреной прической, путаясь в роскошных серьгах; она вся — о роскоши, и сиэсы — крохи золота солнца — перед ней как по приказу падают ниц. — Герцогиня Ки́ран Ги́рас. — Бестиарий Мароя пополняется. — Занятная, скажем, фигура. Ее род получил такой статус еще до воцарения Маркэ в результате какого-то суда. — А в Сенат ее взяли лет десять назад, при таких же загадочных обстоятельствах, — гордо вставляет Фальмир, силясь за ленту косы ухватиться, но получает брезгливый шлепок по локтю. — При всем уважении, они могут показаться загадочными лишь тому, кто в жизни не открывал учебника истории, — огрызается Дэсма. — Ее семья заняла место Голгоро́ссов, которые полностью вымерли. — Из-за мельницы? — спешит Марой свою монету вставить прежде, чем один из герцогов затеет грызню. — А вот обстоятельства их смерти можно назвать загадочными. Это дело еще ведется, но я считаю, что дворец закрыл глаза на их смерть за полным отсутствием улик. Море крови — вот и все, что Голгороссы оставили после себя. — Вы как будто пытаетесь мне какой-то детектив продать. — Нет, — Дэсма строго качает головой, — трагикомедию. — Тогда можно меня вычеркнуть из сценария? Я как-то передумал становиться частью всего этого. Фальмир проникается и обреченно вторит: — Ты уже стал. — Замечательно, — делится Марой восторгом. — А это кто? Марой тыкает в стража, высокая и крепкая фигура которого завернута в темно-алый плащ — признак высокой должности и близости ко двору. Он явно спешит, при этом не выглядя ни хмурым, ни озабоченным: шагает широко, с легкой припрыжкой, будто не близится уже к четвертому десятку, а на урок танцев опаздывает. — Капитан императорской стражи, Но́ден Зах, — отчеканивают в унисон оба. — Оно и видно, он один открыто носит здесь оружие. — Верно подмечено, — говорит Дэсма, — насчет «открыто». Он словно невзначай машет рукавом, и между изящных пальцев мелькает клинок — капля горчинки опасной к сладкому флеру вина, что витает в зале. Фальмир мелко вздрагивает. — Позер. Герцог его игнорирует. — Думаю, совсем скоро вы познакомитесь лично. Я слышал, он сам подберет тебе протекторов. — У меня будет эскорт? — загорается Марой, на что Дэсма кисло кривится. — Я бы так не обольщался… Однако охрана у кронпринца должна быть, и это остается на совести капитана. И в целом, если возникнут какие-то проблемы, тебе лучше обращаться прямо к нему. Капитан Ноден, — легкое смятение, крохотная пауза, — хороший человек. — Как жаль, что твой отец, к кому он отчаянно клеится, так не считает, — без всякого стеснения язвит Фальмир и, заранее впившись в плащ принца, прячется за его спиной. — Их личные отношения не касаются ни тебя, ни меня, — цедит Дэсма сквозь зубы. Отвращение, густое и неприкрытое, оседает темным налетом. — Но что тебя точно касается — так это мое личное отношение к тебе. Теперь смотри, как бы оно не коснулось тебя физически. Фальмир той же секундой жалеет о своем рождении на свет. — А к кому сейчас капитан подошел? — влезает доблестный миротворец и вновь выставляет палец: капитан Зах, отчитавшись, щелкает каблуками. Марой отследил бы его дальнейший путь, если бы Дэсма — холодом по костяшкам — не обвил его запястье, сбивая напрочь прицел. Ничуть не изменившись в лице, герцог давит на кисть и заставляет выпрямить всю ладонь. — Пальцем показывать неприлично, — тихо ворчит он, пока Марой сверлит взглядом свои ногти; что-то помимо ладони в нем повернулось тоже. — А это — Торн Биа́тисс, он тоже числится в Сенате, занимает пост Верховного судьи. — В те дни, когда более-менее трезв, — добавляет Фальмир, не упуская шанса показать свою осведомленность. — Герцог Биатисс ни разу не являлся на суды в неподобающем виде. Хотя некоторые его решения я назову спорными, он вполне компетентен, — с нажимом твердит Дэсма и нависает над младшим коллегой. — Он выглядит так, будто у него есть на это причины, — замечает принц. — Разбитым, что ли. — Его жена умерла лет двадцать назад, вместе с ребенком, и по нему это сильно ударило. После похорон Торн подобрал с улицы девушку, с которой теперь глаз не спускает. — Причем вылилось это не в опеку, а в больную одержимость. — Прямо как у тебя с Мароем, да, Фальмир? Лицо Дэсмы искажается кривой ухмылкой — лишь уголком губ, но под ребрами кислотой жжет насквозь, весь воздух из легких вытравив. Фальмир злобно ахает, его грудь вздымается тяжело, венка на бледной шее — звонкая тетива, он руки к груди сводит, принимает стойку и тянет нить к чужой душе. — Угомонились оба! Гости вокруг отступают на шаг. Становится до странного тихо. Тут и там всплывают лица, озабоченные праздным интересом, охочие до сплетен, как дикие твари до легкой дичи; болтовня смолкает — звон бокалов и приторный смех, — кожу через слои шелка щекочут острые взгляды, прячутся за зубами острыми тоже острые языки. Марой неуютно ежится, умоляя себя не сводить глаз с советников. — Как дети малые, — понижает он голос так, чтобы отчитывать их без лишних ушей, и с тайным любопытством примеряет новую роль. — Ставите меня в неловкое положение, вынуждаете вопить на людях. Дэсма, ты забыл, сколько тебе лет? — Не злоупотребляй своими полномочиями, — буркает тот. — Рой, он меня бесит! — честно признается Фальмир, ожидая не то сочувствия, не то поддержки. — А тебя не спрашивали! — получает он и тупит взгляд. — Так, все. Во-первых, на тебя, Фаль, отец недовольно смотрит — иди оправдывайся. Во-вторых, за тобой, Дэсма, уже минут десять наблюдает какой-то тип за той колонной — иди разбирайся. — Марой одергивает ворот и ведет рукой по волосам, убеждаясь украдкой, что народ уже забыл о крохотной вспышке тьмы в горниле рыжего огня — и все вновь занялись собой. Или сделали вид до удобного момента. — Я пойду и сам составлю мнение о гостях. Вы оба свободны. Советникам остается лишь таращиться в спину своего принца. В воздухе узлом стынет невидимая струна — виснет тягуче-давящее чувство, какое бывает, когда в кармане соседа находишь флакончик яда с твоим именем на этикетке. — Он вышел из себя, — констатирует Дэсма. — Но быстро остынет, — уныло подтверждает Фальмир. Дэсма пару секунд молча вертит на пальце кольцо, почему-то не торопясь выполнять приказ. — Вижу, ты уже успел набраться опыта… Однако остается с пустыми руками. — Да что ты понимаешь! Фальмир сердито цыкает, резко крутится на пятках и удаляется к отцу. Он оборачивается на шагу и злобно зыркает напоследок, показывая наглядно, каких усилий ему стоит не вестись на провокацию. Дэсма пожимает плечами и кивает незнакомцу в тени колонн.