Искры над водой

На языке тлеет вкус круассанов, что могли перепасть Марою после самых громких побед на турнирах. Когда-то они были ему лучшей наградой — и теперь тают последней искрой в нотках горького шоколада, теста воздушного, чуть подслащенного сахарной пудрой, и хрустящей корочки, которая с ума сводит нежным ароматом теплого свежего хлеба. Марой воровато озирается, пересекая залитый золотым — все золото теперь карамелью кажется — светом зал, пока ладони жжет охапка круассанов. Он делает глубокий вдох — и всерьез опасается за свое здоровье, когда сердце начинает биться чаще. В одну голодную минуту ему чудится, что все это — рассеченная лунной полосой камера, льдисто-голубые глаза в эсе от его лица, покои императора и запах смерти, оглушительный мрак черного пожара, — пришло к своему логическому завершению — триумфу над седым трупом где-то в земле. Как будто он прошел этот путь, ступил на красный ковер — холод по коленям, — позволив накинуть себе на голову корону и алой мантией обернуть, — не зря. Как будто оно того стоило. Но убийство — нет, пожалуй, оно того не стоило. А все то, что служило ему причиной, толкнув к закономерному финалу, едва ли можно сравнять статусом принца на второй половине весов. И проснись он теперь с чужой ладонью на своем бедре — Плато поистине станет плоским, как и предписывают словари. Но вот что до глупых перепалок двух здоровых лбов, так Марой самую малость рад избавиться от вечного надзора и остаться наедине с собой. С собой и своими круассанами. «Они — просто заложники давней холодной вражды своих семей, которая может вспыхнуть заново в любой момент», — аккуратно выводит принц в своем мысленном пособии, напоминая себе впредь держаться достойней. Над этим придется трудиться. Когда Хастур увидел, как его подопечный управляется за столом с ножом, то строго-настрого наказал открещиваться от всех предложений делить трапезу с гостями под страхом смертной казни. «Немного странно, что Второй советник пугает кронпринца гильотиной, — размышляет Марой, впиваясь зубами в мягкий ароматный хлеб, — или костром? С другой стороны, благодаря этому я уловил жесткость его инструкции… — Он щипает еще кусочек, спрятав перчатки по карманам; какая наглость — мешать единению Его Высочества со сдобным деликатесом. — А уж научиться кушать по правилам я еще успею». Императорские стражи контролируют каждый клочок дворца — темные плащи тут и там мелькают, бряцают замки на сапогах, — и Марой задается вопросом, есть ли сейчас среди них тот, кто выкрал его из Трущоб по велению Маркэ. Или — как там его — Ултар? Принц рассматривает любопытно каждого, кто попадается по дороге, но упирается лишь в стену опасений и забот. Добровольно на контакт не идет никто: стражи расступаются перед принцем, чинно опуская глаза. Однако сразу после — у Мароя нет права на скверный слух — провожают шепотом, ножнами бренча. И все почему-то опасливо прячут в ладонях души, как будто принц вот-вот бросится жечь неугодных в пепел. В Верхний Амнис не допускают без клети, во дворец — без двух, поэтому львиная доля казны уходит на снабжение армии. Исключение составляют особые гости Его Величества и, собственно, сам Марой. Нозари пояснил: если сходу сковать его душу двумя клетями, он не выдержит и умрет. Марою нечего было возразить против продления своей жизни. Принц пробует шагать дальше с важным видом: раз общаться никто не хочет, пусть хоть относятся соответствующе, к тому же пафосный наряд и аккуратно зачесанные вихры к этому обязывают. Ему нравится, как по-новому звучит его шаг, даже внушительней, чем по дороге через тронный зал. Он остается доволен собой. Итак, долгожданное убежище — табурет суфлера за кулисами, ложе серого кардинала — встречает его приятной прохладой, не отравленной жаром тел в тяжелых одеяниях и дребезгом высоких голосов. Пение скрипки сводит их в уютный фон. Из безопасной тени балкона зал хорошо просматривается, а потому здесь можно наблюдать за гостями, не выдавая себя. И не становясь жертвой чужой вражды. Марой гудит себе под нос мелодию, что задает его дебюту тон — намечаются танцы — и приземляется на мягкий диван, наконец расстегнув пару пуговиц, чтобы ослабить воротник. Но тут же прыгает обратно, как будто обжегшись. — Прошу прощения… — Извините, я вас совсем не заметил! — Горло давят призраки испуга, влекут принца к земле, и он гнется в поклоне. А только подняв взгляд, застывает, скованный удивлением уже иного рода. — Но должен сказать, что такую девушку, как вы, сложно не заметить… Девушка приседает в грациозном реверансе, отточенном сотней раз; росчерк кончиком носка по полу, — взметаются юбки, как свежий бутон, поклон — низкий ровно настолько, чтобы правила уважить, сухой настолько, как допускает этикет. Волосы в сиянии зеркал окрашены темным миндалем, уведены аккуратно к затылку. Перья челки скрывают высокий лоб, роняя косую тень на щеки. Кротким ответом на извинения — скромная улыбка, ни тени смущения — ни лепестка румянца на щеках. В глубине темных-темных глаз — усталость — молочный шоколад, что чуть горчит тревогой, — и резкость терпкая во взмахе ресниц. Все признаки пресыщенности лестью от противоположного пола. — Позвольте представиться, — голос тусклый и мягкий, как некрашеный лен, без кокетства и высоких тонов, к каким склонны девушки прибегать, выходя в общество, — меня зовут Лао́нна Биатисс. Лаонна — как иллюстрация к трагичной повести, как магнум опус вечного творца — как картинка, сама — живое воплощение искусства. Ее лицо бы — да на обложку женского романа, в крохотный медальон, что хранят у груди, в капкан богатой рамы — но никак не в тень. Не такими Марой представлял себе светских дам. В памяти встает образ роскошной Киран Гирас — герцогиня годится Лаонне в матери. — Очень приятно… О, — пронзает принца догадкой, — вы же дочь Верховного судьи! Никогда бы не подумал, вы совсем не похожи. Миндальные брови взлетают в иронии. — Точно, вы ведь… не связаны кровно, — звучит неуклюже — а Марой молит себя по новой: лишь бы щеками позорно не раскраснеться, ведь принц считает, что этому недугу впору постигнуть саму Лаонну. — Простите, я слегка растерялся. Просто вы очень красивы. Раньше Марой полагал, что аристократы все как на подбор жуткие уроды. Он наслышан об их страсти к чистоте крови, которая вроде как идет во вред. Однако ситуация оказалась обратной: что ни знакомство — то новое исключение из его правил. А он и не против. Лаонна терпеливо слушает пылкую тираду, однако интереса не выказывает. Глаза у нее необычной формы: ресницы светлые, вниз расходятся, по верхней кромке обгрызли зрачок — и потому все время кажутся уставшими. Две родинки в уголке глаза — там, где копятся непролитые слезы и ломается углами тень. — Благодарю. Можете перестать делать вид, что вас не посылал мой отец, если вам не трудно. — Что? Он искал вас? — Послушайте, — вздыхает Лаонна, сложив тонкие руки на юбке платья. В каждом жесте — обугленные крылья и перья ломаные, последняя капля в наполовину полный, наполовину переполненный до грани стакан, груз непосильный на поникшем треугольнике хрупких плеч. — Я немного утомилась и хотела укрыться здесь от чужих глаз. — Понимаю, сложно не соблазниться и не завести знакомства с такой… — Прошу вас, не надо меня умасливать, я не ищу новых знакомств. Марой понятливо мычит и тянет губы в ухмылке: — Ох, полагаю, вы ждете кого-то? — Хватит, — просит Лаонна, пока — импульс по телу Марой замечает чутко — ведь убивает в Трущобах не только голод, — острые ногти линию жизни на ладонях режут поперек. — Извините, — принц меняется в лице, — я не скажу больше ни слова. — И не бросите ни взгляда? — Она вскидывает ко лбу руку, но с усилием опускает обратно: так делает Дэсма, когда голова страшно раскалывается, однако слабости показать нельзя. — Вот почему все вы никак не поймете, что я тоже не в восторге от необходимости держаться такого образа? Почему в покое не оставите? Сколько мне еще повторять одно и то же? Марой не смеет двинуться с места. Сам ведь стал поводом сорваться — с пьедестала, взглядами расстрелянного до глубоких дыр, сорвать покровы фальши, — и голос слоистых кривых зеркал — трещины от легкого касания. Лаонна — руки заломанные, содранная кожа губ и быстрые взмахи ресниц — вину ощущает не меньшую, не минутную и стыдливую: она копилась долго, чтобы вспыхнуть отчаянной злобой. Не самое приятное знакомство. Над первым впечатлением нужно работать обоим. Лаонна отворачивается. Марой чувствует, что не имеет права уйти теперь, когда разбудил спавшее лихо и выслушал монолог, который назначался не ему. Слова в голове вьются несвязным потоком, и все, на что принц способен — спросить о самом важном. — А что случилось? Музыка в зале стихает, пока дирижер ищет ноты, — точно жаждет услышать ответ. — Довольно притворяться, — отзывается Лаонна глухо, — разве граф Тильфес не пустил про меня слухов? — Я ничего о вас не знаю. Я при дворе недавно… — Как глупо с его стороны. — О чем вы? Лаонна на него не смотрит — не хочет видеть его лица, когда отвечает: — Я мужчина. — Что… Что? Я!.. Принц оступается, нелепо махнув руками, упирается в спинку дивана и замирает — ждет, пока к голове прильет кровь. — Я бы в жизни не догадался! — Он едва держит рвущийся из-под клети восторг. — С ума сойти, вы явно приложили немало усилий, чтобы добиться такого эффекта! Шелест пышной юбки — и разворот, на тонком лице — мешанина зыбкого шока и недоверия. — Верно. Хотя обычно мне приходится слышать об ошибке природы и подлой лжи… — Уверен, у вас есть свои причины на то, чтобы скрываться, — мирно продолжает Марой, и пульс опять гулкий и ровный, и носом не хочется шмыгать, только вот хлеб заметно остыл, — после чего принц спешно добавляет: — И вы не подумайте, я не заберу обратно слов о вашей красоте! И тогда Лаонна — ошибка природы и подлый лжец — начинает смеяться. Смотрит, как ширятся янтарные глаза, как цветет ответная улыбка, глаза утирает шелковой перчаткой, из-за которой женственные руки кажутся еще тоньше. Смеется, пока по щекам и правда не распускаются розовые бутоны. Как будто это то, чего он ждал много лет, — просто снять напряжение. Марой откровенно любуется. — В такой ситуации ожидаешь иной реакции, — признается герцог. — Прошу, зовите меня Лаон. Могу я узнать и ваше имя? — Конечно! — Принц в шутку повторяет реверанс. — Марой Мортат, к вашим услугам. Тогда Лаон перестает смеяться. Проблеск страха в его глазах — айсберг паники, она вонзается глубоко, а герцог кутается в бледность и ранки на ладонях тревожит вновь. — Кронпринц… Амниса? — Он самый! Ох, Мормо, на колени-то падать зачем, вставайте немедленно, э-это приказ кронпринца… — Я оскорбил вас. — Голос Лаона рвется нервными нотками. — Я понятия не имел, что… — Да-да, а теперь я прикажу повесить вас на главной площади. — Я заслуживаю этого, Ваше Высочество… — Это шутка! — Марой в ужасе хватается за голову. — О прославленный высший свет, где ваше тонкое чувство иронии? — Когда слегка волнуешься о своей жизни, как-то не до нее… Ах, я только что дал новый повод себя повесить, да? — Лаон, вы куда красивее без этого скорбного выражения лица, не заставляйте меня рубить вам голову. Герцог вот-вот примется седеть, когда Марой, к счастью, оставляет попытки разрядить атмосферу таким варварским методом. Лаон неловко хихикает, взяв с принца обещание не доводить дело до Верховного суда — такой юмор ему по душе, — пока сам преступник решает, что стоит попросить у Дэсмы еще парочку уроков этикета: про палец он запомнил хорошо. А потом он вспоминает о своих круассанах. — Ты снова вынуждаешь меня разочаровываться в Яртоссе как твоем воспитателе. А ведь так не хотелось… Дэсма клонится к колонне. Длинный плащ спадает вдоль острой вертикалью, открывает дугу поджарой спины. Томная поза и руки на груди — портрет отстраненной скуки, однако Марой ловит стальной блеск серых глаз и легко убеждается, что каждое его слово достигло слушателя. Будто уязвленный разоблачением, Дэсма сердито припечатывает: — Лаонна, конечно, тоже хороша, но такие откровенности с незнакомой девушкой — это, прости меня, ни в какие рамки. — Мой чопорный друг, я просто сказал, что она красивая! — Нельзя же в лоб все высказывать! — Сказал мне человек, прямо заявивший, что моя смерть ему невыгодна. — Речь про комплименты — они должны быть изящными. А ты топорный, как уличный торгаш. — Наслышан я о вашем светском тонком юморе, как-то не прокатило. — Поэтому Хастур меня так выводит, никакой деликатности… Мелодия в это время берет новый круг, дух праздного веселья — аромат пряный шампанского и сахар в воздухе — карамель — кружит пары в вальсе, шелест шелков в оркестр вступает цельным инструментом, и с грянувшим басом взвиваются ленты — цветочное поле в разгар урагана. Марой глядит на советника; не получив права выдать тайну Лаона, он лишь упомянул об их коротком знакомстве, которое тем не менее зародило надежду на развитие в более тесное. По крайней мере, до тех пор, пока принц не выявит источник тоски в молочном шоколаде бездонных глаз. Дэсма вообще оказался в разы болтливее, чем ожидал Марой. Принц опасался, что на любой вопрос будет получать категоричный ответ, содержащий ласковый — завуалированный — совет отвязаться, однако тот вовсе не против делиться опытом придворного аристократа — без лишнего пафоса и гордыни. Советник бережно хранит секреты; но высказать свое бесценное и авторитетное готов на любую тему. В самом развернутом виде. Причем нередко оскорбительном для объекта обсуждения. У принца создается впечатление, что Дэсму с Хастуром обучал один преподаватель ораторского искусства, однако Хастур при этом не прогуливал уроки этики. — Ты очень много улыбаешься, — шарашит его Дэсма, едва встретившись взглядом. — Это плохо? — Не сказать… Просто в свете улыбки не приняты. — Хастур ими не брезгает, — возражает Марой в легкой оторопи. — Хастур вообще во многом у нас особенный, — ядовито парирует герцог. — Проще говоря, это выдает в тебе простолюдина — по воспитанию и по образу жизни. — Я сегодня утром чистил зубы, — гордо рисуется Марой и лыбится во все тридцать два. — Так что про образ жизни не надо мне тут вещать. А с воспитанием ты справишься в одиночку, я в тебя верю. К тому же как я могу не хвастать тем, какими белыми стали мои зубы? Дэсма задумчиво вглядывается в его лицо, точно надеется подметить следы зубного порошка на губах, и вдруг щурится тонкими полосками металла. — А вечером чистил? — Вечером тоже надо? — упавшим голосом уточняет тот. — Надо, — мрачно заверяет герцог. — Я буду стараться… Дэсма мнет переносицу, вполуха внимая клятвам принца. У Мароя всегда чуть приподняты брови, не то равнодушно, не то любопытно; словно слушает он очень внимательно, однако не принимает всерьез ни слова. Рыжие вихры забавно топорщатся — лесное божество, что только выбралось из чащи и сразу готово среди людей наводить суету. Глазищи — зарева костров — пожары, что пробудили его из спячки, спичкой чиркни — и миру конец. Внимание привлекает безобразно — и тем больше, с ужасом понимает Дэсма, его это злит. — Кстати, насчет комплиментов, — лукаво начинает принц, и незачем знать его больше часа, чтобы мигом смекнуть: такая ухмылка ничего хорошего не сулит. — Ты можешь показать свое мастерство в деле, учитель. — С чего бы… — И думаю, стоит начать с той красавицы, которую ты сверлишь взглядом весь вечер. Скорлупа ауры герцога — величие и гордость непомерная, губы такие тонкие, словно изъедены тем, что их всякий раз недовольно жмут, — сразу трескается лущеной краской. — Клевета, ложь и провокация, — отрезает Дэсма. — Похвалишь шикарное платье, оттенок волос, дивную фигуру… Или, может, мне для практики попробовать самому? — Только попробуй, я тебя насквозь вижу. — Слова, достойные Первого советника, проницательного и зоркого, как сами звезды! — Ты слишком привык иметь дело с Фальмиром, — вяло вздыхает герцог, прикрыв глаза, — не задирай нос, я выше этого. — Тогда получается, что твой нос задран выше моего… Между ними виснет прозрачный намек: какую бы игру Марой ни затеял, Дэсма остается победителем — отказывает играть вовсе. Серебристая, как полированная цепь, коса мелькает вокруг запястья герцога, черная лента вертит мертвую петлю раз за разом — как хвост дикого зверя, что изголодался по дерзким принцам, как кандалы — плеть волос опадает в длинные пальцы собственным поводком. И это — еще одна трагедия давно минувших дней, которую Марою предстоит расследовать. Хотя бы из чистого любопытства. — Вы давно знакомы? Дэсма косится на него сверху вниз, и Марою приходится себе напомнить, что разница в росте у них не превышает нескольких эсов — длины женской ладони. — С ее дебюта. — И ты до сих пор ее шугаешься? Импульс — Марой замечает их все — кует герцога по запястьям, и коса стукает узлом ленты о вертикаль колонны. Дэсма кусает губу, взгляд роняя в сторону по кривой, цепляет пестрые фигуры, что кружат в танце. — Я был уверен, что это пройдет. Марой взрывается хохотом так бесстыже, что оскорбленный Дэсма на него шикает, но гости вокруг и ухом не ведут. Смехом тут, в отличие от приказов «угомониться», на самом деле никого не удивить. Однако в том, как опускается голова советника, как веки рассекают надвое зрачки и щекочут ресницами щеки, таится нечто большее, чем гордость и неопытность, большее, чем невежество; даже большее, чем страх. — И как сейчас твои чувства? — Ничуть не слабее уверенности, — упрямо отпирается Дэсма, сбитый с толку вмешательством в личную жизнь — без всяких церемоний и приглашения. Пускай он знает наверняка, что легко пресечет расспросы — вдоль горла тонкой нитью души — малейшим жестом, а Марой не обидится. Разве что немного — и поделом. — Пригласи ее на танец. Прямо сейчас, пока не начался новый. — Чтобы выставить себя идиотом? Что за бред. Я ужасен в танцах. — Как категорично… А ведь за тобой должок после того, как ты выставил идиотом меня. — Принц настырно пихает его в плечо. — Ну же, в этом нет ничего сложного, здесь даже я могу тебе преподать урок! Последний шелест страницы — и затишье перед бурей режет мажорный аккорд, пуская по венам ноты. В ту же секунду Марой вдруг хватает Дэсму под руку и тянет в водоворот пар. — Вот так! — звонким голосом, рывком решительным, глазами — прямо в глаза. Дэсма брыкается, ругается страшно, варваром обзывает и неумело спешит за шустрым партнером, который влечет его в самую гущу вопреки всяким порядкам. — Что за укрощение строптивой ты устроил, да у всего двора на глазах, ты за кого меня держишь!.. Однако Марой только хватает дрожащую ладонь, за талию тянет к себе теснее и довольно хмыкает в угольно-черную шевелюру, мгновенно лишая всякой воли. Серые глаза маячат искренней паникой в коротком шаге от восторга — в лихорадке сложных чувств и пространства, которое вдруг завертелось по кругу. У одного в груди колотит так, что другому — как ключом в замке, полено в костер — отдает в лопатки. Раз-два-три, четыре, пять — шесть и до восьми широким оборотом, пока мир, сверкая, ступает в сторону. Дэсма наступает ему на ногу, забавно прыгает в бок, но почему-то не рвется из хватки — о, даже представить сложно, что не пускает его на свободу, — они тыкаются в плывущую мимо пару, хлестнув ее кисточкой белой косы, и тогда — на вдохе рокочет оркестр — ускоряют темп. Марой смеется, не стесняясь, заливисто, скользя по нотным строкам, кружась по зале петлей скрипичного ключа, ловко сходя по черно-белым тактам; коронация, интриги, подозрения, страхи, сомнения? Ужас, безграничный ужас, порожденный внезапными переменами? Сейчас он, последний член древнего рода, потомок Махра, наследный принц Амниса, кружит в вальсе своего будущего Первого советника. Советник испуганно бегает глазами по его лицу, краснеет позорно и в возмущении шипит, но крепко сжимает его ладонь в своей, и это — именно тот дебют, тот старт покорения жизни — вершины горы, в мрачной пещере которой он собирался встретить ее конец, — на месте нее три дня назад была плоская пустыня, — той горы, откуда руку протяни — и сорвешь с неба звезду. Именно тот дебют, о котором он мог лишь мечтать в самой глубине своего сердца. Ликование прошибает насквозь — холодным дулом у виска, ледяной сталью вдоль позвонков и фитилем мурашек, а в груди рвутся к небу фейерверки, — когда Дэсма в упоении смеется тоже. Цепкая рука на плече, спутанный в кудрях выдох; герцог отклоняет голову на вираже, затем утыкается лбом в плечо, пальцы переплетает, будто боясь в безумном темпе потерять. Золотые блики носятся мимо сотнями солнц, что бросаются разом на землю, тысячей звезд, на которых желаний не хватит — только раскрой ладонь да из воздуха черпни, а первой мечтой — прижать ближе и не отпускать, пока вокруг загораются тени и войны отменяют сами себя, падает небо и рушится мир. — Я почти ненавидел тебя в тот день, когда мы впервые встретились. Дэсма клонится ниже, кончик уха жалит горячим дыханием. Спотыкается, пряча нос в янтарные локоны. Звонким аккордом до самого потолка — и вальс обращается медленным. — Неожиданное признание, — вовремя ловит его Марой и, ладясь под настроение мелодии, упрямо не расцепляет рук. — Но я вроде не давал на это причины… И своего императорского разрешения, — прибавляет с шебутным прищуром. — Сначала я злился на отца, за то, что он позволил Хастуру растоптать свою гордость и при этом лишил меня возможного союзника. — Я помню, как ты изгалялся, — фыркают ответ, носом мазнув ненароком по щеке. — Все пытался выставить напоказ свои дедуктивные способности. — Только поспорь, что не счел их выдающимися. — О да, ты преуспел. — В одиночку я немногого добился. Отец трусливо позволил забрать самую ценную карту Амниса, то есть тебя, — продолжает спокойнее Дэсма. Марой силится вставить аргумент в защиту Дария, указав на шантаж Хастура, однако слегка теряется, когда Дэсма чуть не опрокидывает обоих на зеркала, заставляя принца выгнуться в пояснице. Лжец, не умеет он танцевать, как же. — Но я… Настолько привык злиться на него, что непроизвольно отнес эти сильные эмоции на твой счет и начал злиться на тебя — за все и за ничто. Мне так кажется. — А мне кажется, что ты нашел бы повод, даже если бы Хастур не явился, — хмыкает Марой. — Особое внимание со стороны императора лично меня не особо прельщает. — Почему он вообще спустил это самоуправление Хастуру с рук? — Твое любопытство… — коротко вздыхает Дэсма, и прядка в полуобороте падает ему на лоб — так и тянутся руки смахнуть ее прочь. — Я отвечу только потому, что на твоем месте задавал бы не меньше вопросов. Только, может быть, не вслух. — Итак? — Его Величество Маркэ… доверяет Хастуру? Больше, чем Первому советнику? Почему-то? — выдает он таким тоном, будто не просто не хочет верить в свои слова — будто ему это противно. — Скажу сразу: да, мне не стоило копаться в грязном белье самого императора, но я в любом случае почти ничего не выяснил. Есть информация, что Его Величество обязан Хастуру жизнью. Что их знакомство не ограничивается обычными отношениями императора и советника. Но что это значит для Маркэ — загадка. — Тогда почему бы ему сразу не… Тут Мароя уводят в изящное па, нарочно оборвав на середине фразы. — Вот если бы ты столько инициативы проявил в тот день, когда Хастур злоупотреблял своими негласными привилегиями! Прямо при тебе решалась твоя судьба… Дэсма — досада высокой нотой — решает повторить свой маневр, и в этот раз они едва не сталкиваются носами. Взгляд его скользит куда-то прочь, там плещется стыд, который списать хочется на шампанское, что в голову ударило с задержкой. Марой глядит на него точно в первый раз: на таком ничтожном расстоянии — да любоваться бы вечно, тем более в моменты, когда он невзначай становится другим человеком. В мысленном пособии появляются новые заметки — и все о Дэсме Волнагссе. В нем так много злобы, но совсем нет зла. — У меня и без того выдался насыщенный день, я не был настроен на болтовню, — опрометчиво машет рукой принц и сразу жалеет, едва не теряя равновесия. Дэсма, наловчившись, хватает его вторую ладонь в замок и возвращает себе на плечо. — С корабля на бал, с императорского ложа на трон… — Ложа? — Я пополнил гарем Маркэ и должен был провести с ним ночь, — наигранно гордо хвастает он так, что от абсурдности слов щекочет в груди. — Вот-вот, верно, завидуй молча! Советник вновь оступается, расколов губы неясной эмоцией. — Тогда можно сказать, что ты попал ко двору через постель? — выдает он с каменным лицом. Марой — о, Марой чуть не валится на пол, давясь смехом. — А до этого, — глаза слепят слезы, и сквозь них — звезды солнечных лучей, — а до этого я еще денек в камере отсидел со связанными руками, представляешь… Подожди. Ой, стой, подожди… Дэсма. Я совсем забыл! Тот Дэсма, что упоенно наслаждался безумством партнера, теряется в эхе четвертной ноты: из-за пяти прямых линий на законное место вернулись холодная собранность под руку с коварной прямотой. Он уводит Мароя прочь от центра зала, едва в колонну не впечатав, и готовится слушать. — Ты говорил в случае чего идти к капитану стражи, — снова наполнив легкие, выдает принц, — и сейчас именно такой случай. Думаю, мне нужно с ним поговорить. — В чем дело? — Ну… — Марой явно колеблется, а потому Дэсма решает избавить его от сомнений, не настаивая. Он догадывается податься в сторону, когда щеку опаляет выдохом; ситуация уже не та, и герцогу становится неловко. — Тогда не говори. Ноден на четыре часа. И, Марой… — Не обращай внимания, — принц шмыгает носом и мажет тонкую полоску крови на верхней губе ребром ладони, — я просто разволновался. Обещаю вернуться на своих двоих!

***

Ноден смотрит изучающе, не скрывая озорной дурноты. Точно любой момент готов выдать что-то вроде: «А, я так и знал, что это была шутка». — Бунт? — с заговорщицкой ухмылкой вторит капитан, явно не принимая его всерьез. — Вы не принимаете меня всерьез, — кисло подтверждает Марой. — Как вы могли допустить такую догадку! Ноден с уязвленным видом всплескивает руками, и на его поясе звякает сталь. Марой понимает, что по объему скрытого под одеждой оружия капитан составит конкуренцию даже Дэсме — а уж его-то принцу удалось как следует прощупать в пылу вальса. Ноден и правда выглядит опасным: не так, как тот же Дэсма — сухой дерзостью, что ощерилась контратаками и скалит из тени прошлого зубы, — не так, как Хастур — когда в каждом глотке чудится вкус яда, а вместо подушки под головой ждешь капкан, — не так, как Дарий — тот и вовсе вторую щеку подставит и лишь потом составит протокол. Опасность Нодена — игривый зверь, который за бок прикусывает и предлагает угадать, сколько ребер ему захочется сломать на этот раз. Угадывать надо скорее — пока в голову не ударит бешенство. — Я уверен в этом, — напирает Марой, — пристрастия Маркэ доведут его до гроба раньше болезни. Как только ему взбредет устроить оргию, он помрет на своей кровати, от рук тех ветерисов и их сообщников. А мне, кажется, еще рановато на его место. Ноден все так же смотрит на него с непроницаемой полуулыбкой, как на ребенка, и вдруг Марой спохватывается: — В смысле… Вы ведь наверняка должны знать о его… — Не должен, — гулко мурлычет капитан под тихий перезвон — звенья цепи на груди тоже силятся предупредить опасность: спугнуть бескровно одной угрозой, — и словно скучает. — Но знаю. — Тогда вы должны меня понять, и если… — Не должен. Капитан дружелюбно хрустит костяшками, и Марой бледнеет. — Неужели вы… — Нет-нет-нет, не подумайте ничего плохого, — тут же открещивается Ноден. — Я верен своему господину, свой земле, пусть и неродной, все в таком духе. — Он задумчиво морщится, складывает руки на груди — ну и актер, конспектирует в бестиарий Марой. — Вы наверняка знаете, что я подчиняюсь исключительно императору напрямую. — Догадался по вашей реакции, — с толикой обиды фыркает принц. — Тогда давайте договоримся, Ваше Высочество… Витражные окна комнаты, в которой они укрылись от лишних ушей, бросают на пол длинные блеклые полосы. Солнце, завешанное облаками, рассеивается через стекло тусклой памятью о былой пестрой гамме, серой идеей сочных цветов, жалким подобием того, какими должны быть краски. И в этом свете Ноден — свежая палитра. Волосы — рыжие, не чистым пламенем, как у Мортатов, а выгоревшей ржавчиной, — коротко острижены: куцые пряди почти достают до середины лба. Подбородок скрыт бородкой, на горский манер: должно быть, последнее, что осталось ему от родных мест. Желтые, как песчаная буря, глаза чуть изогнуты прищуром, жадным и озорным, с каким обычно заглядывают за горизонт — за изгиб горного склона, — но честным и смелым. Сильные руки, широкие плечи — весь он кажется опаленным солнцем, а смуглая кожа выжжена легким загаром, что не сойдет с лица до мертвецкой белизны. Его кристалл, совсем маленький, кажется высохшим, неразвитым; его обделяли вниманием, не дав шанса воплотить потенциал души. Но будучи обожженным, он не лишен таланта жечь насквозь других. — Заключим сделку. Если ваши подозрения окажутся правдивы, вы получите одно желание. А если же вся морока окажется напрасной — его получу я. Согласны? В желтых глазах мелькает тень шебутной дикости, манит, плутовка, обманчивой простотой фразы, размытыми границами и вольным духом гор. — Звучит справедливо, — с легкостью соглашается Марой, который на вид мало чем от него отличается, — а для меня еще и вдвойне выгодно. — Меня восхищает ваша самоуверенность. Они ударяют по рукам, и принц сквозь перчатку замечает, что на правой у Нодена не хватает мизинца. Он все ждет, когда капитан стиснет его пальцы так сильно, что захрустят кости, и готовится оказать отпор. Однако Ноден лишь пожимает ее, быстро заводит ладони за голову и тянется всем телом, сверкая нашивками в свете витражей. Вместо высокородных пальцев хрустит горский позвоночник. — Все Мортаты — страшные параноики, — разогнув крепкую спину, вдруг признается Ноден, словно затевая дружескую беседу. — Я бы на вашем месте спал спокойно. С целыми нервами дольше проживете. — И Маркэ тоже? — интересуется Марой раньше, чем успевает остановить себя. «Дольше него-то прожить нетрудно», — чихает Нозари где-то в глубинах своей лаборатории. — Ну, параноик? — Еще какой. Уверен, вам сообщили, будто ему стало хуже. Якобы по этой причине он не явился на дебют. На самом деле он просто струсил… Марой чует подвох, однако не решается прервать это откровение: в его положении любая информация полезна. Тем более, судя по всему, меркантильный по первому впечатлению капитан не догадается требовать за нее плату, ведь принц на такой разговор не напрашивался. Ноден же расценивает его молчание как стимул продолжать. — Маркэ решил, что на него или, в крайнем случае, на вас может быть организовано покушение. И не хотел попадать под руку. В животе укалывает ревностью, словно до этого можно было догадаться самому, и Марой все-таки уточняет: — Почему вы мне это рассказываете? Ноден нахально усмехается. Этикет улыбок и приличия в целом не сильно его заботят, и спокойнее рядом с ним от этого не становится. Жгучая искра скользит по его волосам, увязнув в кристалле души, когда капитан подается вперед. — На случай, если вы сомневались в моей компетенции. По костяшкам шустрым хороводом — тревожные поцелуи тысяч иголок. — Тогда почему вы сейчас не в зале? — Потому что сегодня моя главная цель — вы. И тогда сзади раздается грохот.