Искры над водой

— Господин Яртосс… У самого горизонта облака — розовым солнцем подсвечены — рисуют апельсиновые миражи. — Я же сказал, Ваше Высочество, зовите меня просто Ха́стур. Луна, млея в мареве рассвета, последней роняет наземь холодную тень. — Господин Хастур… Дворецкий отворяет ворота и исчезает по взмаху темно-зеленого рукава. — Просто Хастур. Навстречу — отзвук недалекий дежавю — льется ласковый свет. — Хастур. — Марой наконец уступает, храня молчание пару секунд, чтобы убедиться в своем поражении. — Уж простите за личный вопрос, но где ваша душа? Яртоссы явно живут скромней, чем Волнагссы, однако и тут хозяин, не скупясь ничуть, обставил комнаты с заботой. Дом оформлен в пастельных тонах; изящество вкуса, на деле — иллюзия достатка. Широкую парадную лестницу сменяют две боковые: они ступенями змеятся на второй этаж, а затем вьются к третьему. Тут и там в интерьере зияют пробелы — то отцветший квадрат картины, то голая тумба, — будто разные сокровища беспорядочно продавали. «Скорее от нужды, чем от скуки», — решает Марой. — Неужели только сейчас заметили, что у меня не достает души? — в шутку изумляется герцог. Расстегнув ворот плаща, он выуживает из-под одежды кристалл. С Хастуром на удивление приятно общаться: на самом деле он не выказывает ни льстивого подхалимства, каким грешит высший свет, ни гордыни, чего ждешь не меньше. Герцог внимает вопросам — и на каждый ведь отвечает, острым юмором приправляя сладость речей; обещание выполняет исправно, с гостем обходится чин по чину. Марой этим пользуется вовсю и молчать ему не дает ни минуты из того часа, что отняла-подарила дорога. Кроме того, он почему-то твердо уверен: этот странный трепет, с которым Хастур косится на своего подопечного, — самая искренняя эмоция герцога. Настолько честная, что скрыть ее не выходит. — Но как вы тогда ей дышите, своей душой? Только одна его манера очерняет беседу. Хастур будто вынуждает Мароя говорить больше себя. Даже когда чуть скучающим взглядом герцог выдает, что конец фразы известен ему не хуже начала — суть выявив еще на середине, — он специально ждет, пока прозвучит точка. Не хочет под темп чужой речи подладиться — или надеется тему растянуть до того, чтобы хватило времени обдумать ответ. Таким поведением он сеет зерно недоверия в чутком сердце. — Что ж, мою биографию можно назвать довольно насыщенной и до вашего появления, — подмигивает Хастур, крутя камень в пальцах; такими бы паутину плести да прятать в липкий кокон. — Я второй сын в семье, поэтому после совершеннолетия меня отправили в Храм. Ох и странные ребята там обитают, скажу я вам, — фыркает он беззлобно, закатив глаза; затем замечает, как пристально Марой глядит в его душу, и кладет ее на груди. — Но мне удалось сбежать на третий год обучения, как только я решил, что получил все нужные знания. И так уж совпало, что как раз в это время умер отец, — констатирует спокойно, — а за ним слег и брат, так что никто не настаивал на моем возвращении под крыло Мормо. Так я стал главой семьи… — А дыхание? — Ох, верно-верно, — спохватывается Хастур, отвлеченный шагами где-то на втором этаже. — В культе практикуют техники, которые скрывают ауру души. Представьте только, местные жрецы пытались подавить энергию, чтобы снова привлечь внимание богов, как это было тысячу лет назад. Не хочу звучать богохульно, но будь в их учениях чуть больше здравого смысла, я бы от них, может, и не сбегал. Такие дела. — Рисково с вашей стороны так откровенничать с будущим императором, — хитро смеется Марой. В дороге его разморило, и теперь атмосфера поместья кутает трущобного мальчишку неведомым раньше уютом. Он смеет надеяться, что так оно дальше и будет — теперь — всегда, — домашнее тепло и роскошь, что греет сердце, пушистые покрывала и вереница стражей по пятам, — однако, привыкший к частым переменам, знает слишком хорошо, что так не бывает. Хастур смеется тоже. «С ним будет непросто», — блестят хищной зеленью глаза, когда он отводит взгляд. Однако Марой уже на него не смотрит: по лестнице сбегает гувернантка. — Ваша Светлость!.. Молодой господин… не изволит выходить из покоев… велел передать, что вы его… Герцог, качнув золотыми локонами, нависает — сенью дремучего леса — над бедной девушкой. — Вы уволены, — мирно сообщает он. Гувернантка краснеет до корней волос, пятясь назад, мешкает секунду и убегает прочь. Марой наблюдает с любопытством, пока она на ходу трет глаза рукавом, как вдруг слышит от Хастура внезапное: — Фа́льмир! Челюсть герцога напрягается: он крепко сжимает зубы. На третьем этаже хлопает дверь. — Ревнует, бедняга, — виновато поясняет он. — Сначала к каждой гувернантке, потом вдруг к вам, Ваше Высочество, стоило только сказать, что нашу семью ждет пополнение. — Марой скептично клонит голову к плечу, вспоминая его заверения, что они подружатся. Тот ловит намек. — Вы не подумайте, он быстро оставит это ребячество, уж я-то его знаю! Как ближе познакомитесь, он признает в вас императора не только по крови. Марой вписывает в картину мира и эту перспективу — пока карандашом. Он медленно отворачивается в ту же сторону, что и Хастур, и глядит на него украдкой. Венка возле виска бьется немым недовольством и мрет бездыханной, едва в поле зрения возникает сын герцога. Возникает — осенняя бабочка, крылья стертые и поникший вид — и по лестнице катится, издавая при этом уйму звуков, как дикий зверек в западне: когда на шею удавку бросают, а он выпускает когти да брыкается изо всех сил. На вид ему можно дать лет тринадцать. Глаза у него круглые, больше в силу характера, чем виной крови Яртоссов. Из-под длинной челки они блестят тихой обидой, что въелась под кожу. Взгляд подозрительный и чуть косой. Блеклые кудряшки — сухая трава — гораздо мельче, чем у герцога, они осыпаются к плечам волнами, гладкими у корней. От уголков глаз к покатым скулам натерты красные дорожки. Вдруг светлая головка ускользает вниз: мальчик гнется в поклоне. Жест выходит слегка деревянным от сложных эмоций, однако заметно, что репетировали его не раз. Сын неловко замирает перед отцом, избегая смотреть на гостя. Марой слушает диалог обиды и вины, что шуршат наставления в волосы цвета соломы — с одного плеча на другое скачут, путают голоса. Мальчик старается держать плечи на ровной прямой, не давая себе вниз сорваться, и в этом балансе будто бы строит жизнь. Судя по всему, результатом не доволен ни один из Яртоссов. — Ну, — Хастур гладит его по спине, раззадорив обиду, яростно что-то шептавшую, — поздоровайся со своим господином. Марой делает шаг первым. — Ты ведь Фальмир, да? — Он приветливо подает ладонь, и Фальмир недоверчиво тянет свою. — А меня зовут Ро… Марой. Бледные пальцы едва касаются руки, что покрыта старыми шрамами и царапками свежими, благородным холодом к черному пламени, — и Фальмир тут же отшатывается, словно ошпаренный. Марой смотрит на свои ладони, бросает взгляд на скованную душу: ни блеска огня, ни жилок кровавых, ни единой причины чужому сердцу загнанно стучать по ребрам барабанной дробью. И тем не менее — одним именем у Фальмира из груди спирает весь воздух заодно со словами, заодно с банальным даром в руках себя держать и на ногах хотя бы, заодно весь мир вокруг в сговоре с призраками на упавших плечах — этот мир идет с ними под руку и крестит забавы ради судьбы двух совсем разных людей. — Вы… Тот самый Рой?.. Он вздрагивает неуклюже, качается на тощих ногах. Вот-вот на колени рухнет — не то волей гравитации, не то своей собственной — такого на репетициях точно не было, — по светло-зеленым глазам не поймешь толком. Челка курчавится прямо над носом, прячет чувства и трепетно бережет. Фальмир немного разводит руки, но пока не падает. Марой спокойно поправляет: — Пару часов назад я был Роем, но теперь вроде как перестал, ведь… И тогда Фальмир становится на колено, сложив у души ромб. Марой вдруг замечает, что глаза у него разные. Тот, что слегка темнее, по шее гонит мурашки: глубина оттенка — логово духов с той стороны границ Плато, куда не ступала нога человека. — Я ждал вас… Очень, очень ждал, Ваше Высочество.

***

Фальмир смотрит прямо на него. — Эй, — зовет осторожно Марой. — Ты уже вторые сутки от меня взгляда не отрываешь. Чем я согрешил? Экипаж натыкается на камень, однако зеленые искры, пускай изменив свое положение и угол обзора на краткое время, сияют, даже не моргнув. Лес за окном искажен скоростью, тени несутся следом, верные гончие. В неверном мире, — в сбитом фокусе янтаря — мерцают две капли приторно-кислого яда. Как точка, к которой стремится стрелка компаса, как ориентир, что в измерении, срезанном секундой, всегда неподвижен и влечет к себе, как центр земли: его разумом не охватишь, не пустишь под корку, но близишься неотвратимо — и незаметно для себя. Горизонталь — она идет рябью — качается вновь, и рыжий завиток мажет по чужой щеке. — Ох, прости! — отскакивает Марой и вжимает себя в сидение. Фальмир ошеломленно моргает, не двинувшись с места, лишь сильнее вонзает ногти в обивку. — Сам виноват, сидишь тут меня гипнотизируешь… Что-то о противоестественном: змея заклинателю играет на флейте и нотами мутит разом. Фальмир силится ответить, серьезно сводит брови, губы размыкает, но — кусает язык на кочке и, морщась, сжимает зубы, разом передумав. Он стреляет быстрым взглядом в сторону отца, что мирно дремлет напротив, и уводит его наконец в окно. Вопреки всем подозрениям, Фальмир не доставляет проблем — в том смысле, в каком ждал их Марой. Трудность вскрылась одна: Фальмир словно не желает его понимать. Вечно маячит за спиной, хвостом вертится под ногами, словно нитка, в игольное ушко вставленная. Смеется нервно и невпопад и все смотрит — как щенок пуганый, лучится-слепит-гнетет своей странной аурой; оголенный провод, что никак не идет на контакт. И смотрит, все смотрит, смотрит. Без обиды и тихой наивной злости: ее растили с детства, с первым уроком выучили и скрепили выходом в свет — оглянуться через плечо и проверить кинжал на поясе, — углы пристально очертить и одернуть руку, — такой обидой он лучится круглые сутки, остывая лишь подле отца. Нет признаков недоверия: Фальмир с первой встречи выделил для Мароя место на своей оси, причем почему-то сразу в центре. Не доверяет Фальмир скорее себе: точно не может поверить, что видит перед собой. Как будто протянет руку, коснется пламенно-черного — и цветная картинка вмиг разобьется иллюзией, ничего не оставив, кроме застывших в полной пустоте зеленых глаз. Как будто стоит взгляд отвести — и Мароя не станет. «Он небось еще и чихает с открытыми глазами, — хмыкает про себя Марой и давит позыв съежиться, — жуть». Однако с Хастуром не согласиться нельзя: они, можно сказать, и правда поладили. Пускай в каком-то извращенном смысле. — У тебя есть друзья? — спрашивает Марой, чтобы сказать хоть что-то, и утыкается в стену густого испуга. — Ну, дружишь с кем-нибудь из соседей? Небо заволочено бледной дымкой. Мягкий воздушный мох — облака скоро набухнут, влагой стемнеют и выжмутся под скрутившими их ветрами. «Грядет поднебесный нервный срыв», — замечает Марой и чуть клонит голову, намекая, что он тут вообще-то ответа ждет. — У нас из соседей только волки, — слышит в итоге он. — Волки?.. Фальмир мнется, залившись краской до ушей: понимает, что от него ждали чуть-чуть иного ответа. — Сплошной лес кругом. Столица Амниса, которая носит имя империи, — город компактный. Он стиснут лесами с двух сторон и подоткнут полями с юга, трижды пересечен рекой А́мой и растет больше вверх, чем за пределы двух колец белых каменных стен. Поместья герцогов — Марой не уверен, сколько их там за тысячу лет набралось, — расположены за первой стеной, а подконтрольные им территории простираются дальше по Плато Амы. Владения Второго советника находятся на западе от столицы. С последнего этажа дома Яртоссов виден Верхний Амнис и шпили дворца, а вот Трущоб и Святилища будто никогда не было, да и шума реки не слышно: нижней петлей она выходит южнее. Марой, суясь во все окна первым же утром, решил не приглядываться. Хранил интригу до того дня, когда все увидит вблизи. Фальмир в глаза ему смотрит откровенно, почти не моргая — и то будто для вида. Неуютно себя Марой под этим взглядом не чувствует. Когда столько уязвимости исходит от человека рядом, про свои слабости забываешь. — Да я не об этом, ты с детьми других герцогов общаешься? С сыном Первого советника, например, кто там у вас еще есть… — Как это «у вас»? — Они оба поворачивают головы: Хастур вклинивается в жалкое подобие диалога — облачка в учебниках горских наречий, смешные мордашки да резиновые интонации. — Ваше Высочество, через месяц-другой эта империя станет вашей. Самое время начать хотя бы с простого «у нас»… — Я не общаюсь с другими, — вдруг отрезает Фальмир. Хастур гнет бровь; читать эмоции по его лицу — дело гиблое, он молчит — и то ладно. — И Первого советника… и его сына я… — Фальмир бросает взгляд на отца, в пол вонзает, на Мароя, опять на отца, туда-сюда быстро-быстро. — Н-ненавижу. Хастур открывает рот раньше, чем Марой успевает издать хоть звук. — Зачем так категорично, Фаль. Мы ведь коллеги, трудимся на общее благо, над одним делом корпим. Профессиональная ревность — это нормально, — патетично вещает советник, — в конце концов, как известно, без конкуренции не было бы мотивации, но доходить до крайности не стоит! — Но ты ведь сам… — Решено! — с радостной улыбкой перебивает герцог и любезно сообщает: — Со следующей недели вы оба пройдете курс политической грамотности. Марой такое развитие событий находит забавным и про себя зовет герцога сумасбродом. «Ну и семейка», — думает он, пока за окном выплывает императорский замок, как вдруг Хастур заканчивает: — Ведь у Его Высочества на носу дебют. Где-то в животе неприятно свербит — оттенком тревоги, вкусом горьковатым, — под ногами скрипят колеса и камушки щелкают, а небо темнеет грядущей грозой. Марой по этим симптомам догадывается, что совсем не прочь перекусить. — Погодите, сейчас тогда что? Не дебют? — А я все ждал, когда вы спросите, — лукаво фыркает Хастур. — А сейчас — официальное объявление наследника. Марой ведет взмокшей ладонью по обивке сидения, касается убранных лаком волос, ерзает на месте. Тесный костюм при случайном движении вонзает пуговицы промеж ребер. Пускай одежда подогнана идеально, ощущается она уж больно непривычно: как будто трущобного оборванца повязали за воровство и теперь волокут топить. — То есть меня? — То есть вас, Ваше Высочество. — Здорово. Наверное, — комментирует он. — И много там народу будет? — Полагаю, разве что члены Сената, приближенные двора и послы ближайших подконтрольных империи земель. «Членов Сената и приближенных двора» Марой насчитал уже больше пяти десятков. Здравый смысл — как и панорамы трущобных кладбищ — самых обычных улиц — они чудятся в каждом камне, — твердит, что львиная доля дворян должна мирно покоиться по семейным склепам. С растертыми в муку душами на груди. В крайнем случае развеяться пеплом по ветру с погребальных костров. И тем не менее тронный зал, на который сейчас Марой смотрит из внутренней галереи, придворные затопили до краев. Удивительно, как быстро они откликнулись, ведь приглашения выслали двумя днями ранее, как сказал Хастур. С другой стороны, добавил он же, куда им мешкать, когда явился такой повод для сплетен. От гула голосов — они зудящим роем вонзают жала — Марою не слышно даже биения своего сердца. А учитывая то, как отдается в висках бешеный пульс, глушить его непросто. «Откуда ему было взяться?», «Он все это время жил в Трущобах», «Наверняка ведь бастард», «Он так просто заявился к отцу?», «Разве император не по мальчикам?», «Фикция, чтобы умирить народ и оппозицию», «Найденыш без манер и образования», — и лишь после «грязного полукровки» Марой, что сидит на коленях у перил, подается назад. Откидывается к стене. Затылком рыжим льнет к холоду камня. Странно все это. Страшно. Не сможет оправдать ожидания — спровоцирует очередную волну претендентов на трон и покушений на Маркэ. Завысит эти ожидания — не сможет им соответствовать. Но как попасть в золотую середину, когда за два дня Мароя удостоили схемой дворца, учебником по этикету да лекцией от Второго советника? «Говорят, императору стало хуже, поэтому церемонию организовали в спешке», — ловит он из своего укрытия — сквозь решетку перил и по воздуху, золоченому бликами, — в месиве голосов. «Поплохело Маркэ, а страдают все. Вот уж точно один за всех и все за одного, — скользит едкая мысль, пока в главной зале строится вереница стражей. — Такими темпами совсем скоро…» — Рой. Фальмир, крадясь неслышно, роняет имя жутким шепотом: вроде бы отвлекать не хочет, а вроде и пробирает до костей — точно ведь специально. Марой подскакивает на месте, едва не выдав себя толпе снизу, — пересекается взглядом с серыми глазами раньше, чем успевает осознать, — и сердито вертит головой. Нарушитель его покоя с виноватым видом сцепляет пальцы у груди. Затем ахает и дает руку, помогая Марою встать. Тот сразу ныряет под своды верхнего этажа. — У меня и так пульс зашкаливает, а тут еще ты решил одарить меня инфарктом. Я уже догадался, что разрыв сердца комплектом с титулом кронпринца идет. — Отец сказал, что я должен привести вас обратно… Сначала, ну, подбодрить, а потом забрать вниз. — Мой милый друг, с первым пунктом ты слегка перестарался, — ворчит шутливо Марой и оправляет незримую корону на рыжих вихрах. — Больше так не буду! — Фальмир заметно оживляется, когда понимает, что суровость была напускной. — Но главное ведь, что сработало! Марой согласно кривит улыбку — с привязавшимся-привязанным насильно компаньоном шататься в местных стенах немного спокойней, чем в одиночестве — в мареве колкого шепота и глухой злобы. Пусть и веет холодом каждый раз, когда за ухо цепляется прежнее имя. С тех пор, как жизнь на голову повернулась с ног — хотя Марой никогда на них прочно и не стоял, — прошло два дня. Пора бы определиться, какое обращение режет слух сильнее: императорское или родное. О том, почему Фальмир упрямо зовет его именно так, он обещает подумать позже. Поговорить потом. И продолжает резаться-колоться-дергаться от непривычки, в которую обратилось все то, к чему он привык. И продолжает отчаянно хватать последнюю соломинку нормальности — она захоронена в переулке за турнирной ареной, — чтобы не сорваться в бурлящий поток талой воды, в бешеные волны, в пену шипучую, не сойти с ума. Как будто кривые буквы — давно потерявшие смысл, чужой кровью выведенные, по треснутой древесине дома еретика, по драным окнам, по сухой от голода коже, — служили последним залогом того, что он — это все еще он. «Делаем ставки, когда последний Мортат помрет от мельницы!» — Ты всех их знаешь? — невзначай произносит Марой; вряд ли ему послышалось гадкое замечание из толпы, а если и так — он готов использовать малейший повод заставить нового домочадца с ним говорить. — Всех? — Фальмир осторожно выглядывает сквозь перила и прячется обратно. — Нет, только сенаторов. — Уже что-то. И чего от них можно ждать, когда я спущусь, по-твоему? Тот погружается в раздумья, крутя на палец солому кудрей – как древесная стружка, топорщится нелепо из-за ушей и ворот камзола цепляет. Обшлага украшены тонкой вышивкой; Марой ловит смутные цветочные мотивы среди узоров серебра. Изумруд на шее сверкает загадочно, ловит гранями огоньки, надеется спорить с рыжей душой. Она у Фальмира гораздо мельче и чуть бледнее, чем у Мароя, – огонек скорее жмется робко у дна, чем распирает кристалл изнутри, обещая миру скорую гибель – только попробуй оставить трещину, – и внешне мало отличается от той, которую носит на груди Хастур. Слоев защиты на его душе не так много: прутья не мешают Марою составить о ней впечатление. Между черными полосами клети — у Мароя теперь такая же — остаются зазоры не больше э́са. Эсы — привычная мера длины в Амнисе. Точного значения у нее нет; это понятие берет начало от имен крошечных незримых существ, которыми, как верят на Плато, заполонен весь мир. Одни эсы по солнечным лучам скользят, другие плещутся в Аме, какие-то в камне застыли или ветром унесены — всюду одновременно и при этом нигде. В горах верят, что эсы — это огоньки душ, которые не нашли себе хозяев или не добрались до звезд. Марой бы сказал, что один эс примерно равен его ногтю. Стало быть, длина его кристалла составит семь эсов, а у Фальмира — около пяти. У душ аристократов, как он заметил, аккуратная форма и малое количество сколов выдают высокую кровь, насыщенность рыжины — близость к Мортатам, а чем сочнее оттенок, тем тесней родство с самим Первым богом. Говорят, душа Мормо, Изначального бога, была совсем черной, прежде чем на красный и голубой распасться и подарить жизнь Первым: Махру и Миис. Тогда черное пламя схлынуло с Плато и затерялось за Цепью — горной грядой, что взяла Амнис в кольцо. Говорят, однажды Мормо вернется. — Я расскажу вам про герцогов на вашем дебюте, когда вы увидите их лично, — уклончиво отвечает Фальмир. Это самая длинная фраза, какую он до сих пор озвучивал, поэтому Марой довольно выдыхает, баюкая распаленный дворцовым хаосом огонек. — Тогда, думаю, нам пора. В звенящем вакууме тишины — первые ноты органа. Шорох оправленных складок. И наконец — грохот дверей. Ровно вдоль переносицы, между глаз ведя черту — трещиной по кристаллу жизни, — Мароя напополам рассекает полоса света, что становится шире и ярче под растущий гул музыки. Блики золота по огненным волосам — чужая корона, а прямо впереди — сверкающая зала без края и конца. Он делает первый шаг под прожекторы глаз. По зеркалу пола скользит его мантия, вьется расшитым подолом — золото и янтарь, алый шелк, черная кайма, — тревожа гулкий вой органа. Марой спотыкается о взгляды, цепляется своим за сжатые скептично губы и словно падает вниз головой — в омут сплетней, теорий и недомолвок, который смыкается со вторым шагом. Оголенные ладони — длинной чередой — в знак признания его титула сведены вокруг сотен душ ромбом. Марой не знает, куда деть руки, не дышит ли слишком громко, не знает, как далеко отставлять ноги и куда прятать взгляд. Он опускает его в пол, где встречается глазами с самим собой. Точно утонул и смотрит на себя сверху вниз, не смея подать руки, и скользит по воде. Однако, пятку опуская на озерную гладь, не гонит по ней кольца ряби, права не имея вытянуть с глубины того, кто на дно ушел глупой шуткой судьбы, не чувствуя своего тела, теряя над ним контроль, — отражение — муть и зыбкая пена — в ответ сжимает зубы и дышит с нежеланием, пальцем грозит, размыкает губы — и Марой наступает ему на лицо, голову без короны поднимая вопреки горячему углю на груди. Он вынырнул, и теперь под контроль берет каждую ноту и каждый вдох, каждое свое движение — чтобы не упустить чужого. Время застывает. Марой перестает считать секунды, сбиваясь на второй минуте — контроль, — когда кто-то в заднем ряду цепляется за штору. Один из гостей падает на пол, чем вызывает сдержанный ропот и быстрый отклик стражей. Мелодия льется плавно. Подумать только, люди валятся без сознания — а остальные покорно стоят, чуть склонив головы и сложив у душ ладони. Провожают в путь от трущобного беспризорника к наследному принцу Амниса. Ждали десяток лет и теперь не смеют оспорить ни жеста. Очевидный факт — засевшей стрелой — металл наконечника пускает вдоль спины ручеек ледяных поцелуев, губы у мудрости звезд прохладные и чуть сухие — разряд по всему телу: целая толпа аристократов собралась здесь ради него. И даже не торопится на деле взводить арбалеты. Марой сбивается с ритма своих шагов — музыка барабаном клавиш, — тут же задавая новый. Плывет по зеркалу так, точно был для этого рожден, точно вся жизнь его — горький аперитив красного бархата на плечах — издержки бытия человеком — мелкая плата крупной монетой. Хочется сжать ладони. Он почти ощущает тяжесть призового кулька в пальцах, но почему-то совсем не чувствует рук. Он снова выиграл. Но теперь его арена — не турнирный помост, а бескрайние просторы его империи. Душа на груди подернута черным, и он этого не замечает. Жар будоражит и кипит под кожей, сотни свечей всюду — осколки его огня, он разводит плечи, он поднимает взгляд и теперь знает, куда его направить — поверх склоненных послушно голов. Склоненных перед ним одним. Кровь по венам — синий-синий приторный яд, который он выпивает залпом и натощак, довольно скаля зубы и жаждая новой дозы, толком первой не проглотив. Марой — будущий император, Марой — второй по статусу на Плато, Марой — сын без матери и без отца, который станет названным тысячам тысяч душ и однажды подарит спасение этой земле — от огня, от стали и страшного мора. Марой — нет, он сначала дождется, пока умрет окончательно его последний родич, и постарается пережить его сам. — Марой Мортат! — гремит голос старшего жреца культа Первого, когда под стихшие звуки органа зеркало внизу обрывается берегом — красными волнами ковра. Цвет Махра. Вся одежда Мароя раньше была разве что бурой. Таким красным бывало только варенье в его любимых круассанах. Если бы коридор на самом деле оказался бесконечным, Марой возражать бы не стал — ни единого упрека за целую вечность и десятки рухнувших без сознания тел. В груди становится горячо. Солнце плавит щеки и целует в лоб, пока Марой спускается с небес на землю. Последний аккорд органа теряется в потолочных балках, а лихорадка спадает. Он встает на колени у первой ступени лестницы и сцепляет руки в замок. Холод бесстрастно лижет колени. Горящие глаза — вверх, перед ним — Маркэ. Действующий император восседает на высоте своего роста, а лицо его скрыто тонкой вуалью: простым смертным смотреть на сына богов прямо не принято. Тысяча лет истории Амниса — как и исследования Нозари — утверждает, что взгляд облегчает сотворение связи кристаллов, помогает ей управлять, а значит, ставит душу под угрозу. Когда мельница только-только впилась в Амнис клыками, его жители прибегали к разным мерам: красили линзы очков, маски носили на пол-лица, длинные козырьки и низкие капюшоны. На заре эпидемии считалось, что болезнь передается зрительным контактом, и люди били в домах зеркала. Некоторые даже — едва шелушилась на скулах кожа — выкалывали глаза, и лишь немногие — себе. Но век сменился другим, а волнения стихли. Смерть прижилась в городах — сварливая соседка, а не враг за стеной, — и старые теории растерлись мукой. Никто до сих пор не выяснил, как ходит по миру зараза, и в столице бытует мнение, что мельница выбирает жертв своей волей. Или по чистой случайности. Так он и появился — слух о том, что Маркэ для небесных божеств — нежеланный ребенок, а потому заболел. Маркэ, откинув роскошный шелк на поручни трона, подпирает щеку — трещины да щетина — ладонью. Его мало трогают переписи истории, что вершат под его носом, и обороты колеса судьбы. Скрестив усталый взгляд со своим преемником, он — запах смерти и трав, пропитавший багровый бархат — тот хоть не сползает с плеч, — хмурится и отклоняется на спинку, звякнув подвесками на клети. Маркэ давно не появлялся в свете, и по его цветущему виду можно подумать, будто он потерял к нему интерес. Искусному макияжу не удается провести Мароя. Он-то видел императора ночью, в постели, раздетым и напуганным до смерти — почти настоящей, когда душа силилась с цепи сорваться и сложить по Амнису погребальный костер. Вблизи Марой замечает, сколько слоев румян пришлось наложить, чтобы придать его коже, обглоданной мельницей почти до мяса, живой цвет. Сколько клоков волос выпало с их первой встречи и сколько лопнуло сосудов в глазах. Марою должно быть стыдно за свою дурость — и все же он подмигивает Маркэ. Тот глотает возмущение и с наигранной ленцой машет рукой, обращая внимание своих подданных на жреца. Краткий — и очень уж пафосный — ликбез в богатую историю Амниса, по оценке Мароя, длится дольше, чем его путь до трона. Путь до будущего трона — Марой не может перестать об этом думать. Пуговицы сильней впиваются в грудь, когда частит дыхание. Он успел забыть о них, забыл об ощущении своего тела, забыл, взмыв над чужими спинами, согнутыми и кривыми, — пока собственная гордо расправлена под грузом целого Плато. — И в этот день, — слышит Марой сквозь дымку легкого забытья, — император Маркэ Мортат объявляет кронпринца, который унаследует власть и славу короны Амниса. Тишина густеет, ее можно схватить пальцами, зажать в ладони и давить, пока костяшки не побелеют от усилия, не нанеся вреда. Тишина, где шаги — отсчет секунд, что обогнали на полтакта сердце. Взведенные курки и золото пуль. Марой бы не расстроился, умри он сейчас — от золота, не от кривой ржавой палки в подвале Трущоб. Маркэ встает перед Мароем на первой ступени. По обеим сторонам от них замирают жрецы. Сейчас они, должно быть, не дышат, и Марой их примеру следует — точно прячется от погони — ног не чувствует, кровь беснуется, а звезды падают с неба. Его волосы мнутся под тяжестью обруча. Маркэ опускает ему на голову венец и ненароком задевает щеку мизинцем. Вздрагивает — как живые боятся мертвых, так умирающий испуган тем, кто наконец-то начинает жить, — и отступает на шаг. Марой смотрит ему в лицо — колыхание вуали, бледная тень, — но не может поймать взгляда. — Именем императора, монарха Амниса, волей Махра, заступника ветерисов и горцев, наследника Мортатов и проводника воли Мормо на Плато, я, Маркэ Мортат, провозглашаю официальным кронпринцем Амниса Мароя Мортата. Так мир вокруг колется по слогам: бесчисленные голоса — члены Сената, придворные и графы, послы близких регионов, жрецы культа Первого, стражи и капитаны — скандируют: — Благосклонности солнца и милосердия звезд Амнису и всему императорскому роду! И — колючий ливень после разряда молнии, грохот барабанов по команде дирижера, красками-звуками-огнем искры по фитилю — гремят аплодисменты. Толпа повторяет его новое имя, пока и оно — три буквы алым по дереву, липкие пальцы и влажное касание ткани — не теряет смысла, как предыдущее. Под волнами жуткой мощи, что хлынула к трону — объять со спины и в шею ткнуться зубцами короны, щекотно мазнуть к ключицам, на ухо шептать — а что дальше, — Марой едва держится на ногах. Лицом к лицу со своим будущим он молит лишь об одном: чтобы из носа опять не брызнула кровь.