Искры над водой

«Зло преднамеренное влечет за собой хаос и разруху; зло непреднамеренное само повергает все прочее зло в Золище. Согласные да уберегут свои души; несогласных да убережет Мормо от непреднамеренного греха, что обретает форму на моих плечах под светом этого откровения». — Кемиси́т, «От прошлого ближайшего будущему отдаленному»

После вчерашней молитвы поясницу ломит ужасно. Плечи ломит тоже, но чуть слабее, а шею — совсем уж немилосердно: точно хребет вот-вот перекусит змей, что на груди свернулся. Тремя кольцами. Очень, очень тяжелый змей. Но сколько бы Се́ркиор ни возмущался, он упрямо бездействует — и ничего не предпринимает для улучшения своего положения. «Как это ничего», — возражает он про себя. Он молится, отчаянно и упорно, денно и нощно, как убеждает сам, пускай в молитвы вкладывает вовсе не те слова, какие предписывают доносить до Мормо. Однажды Серкиор почти уверовал в божественную милость, когда в разгар самого тяжелого ритуала свалился без чувств, за что выбил отгул в полтора дня. Так или иначе он не имеет права противиться судьбе — «делу жизни», как гласила священная клятва, — ведь кому, как не старшему жрецу, известны древние обычаи. Главные законы Амниса выписал звездным светом сам Мормо, который однажды людям даровал новую жизнь. Так появились Знаки. Когда-то по заветам Первых строился на руинах мир, теперь же Знаки разве что хранят стабильность в обществе и порядок в верхних его кругах. Мир умирает снова — и нечего от богов ждать спасения, ведь каждая смерть — их кара; так, например, говорят Знаки. Серкиор был посвящен в культ Изначального, как раз став жертвой порядков. Такая участь, согласно воле небес, ждет каждого второго герцогского сына. Не стала исключением и семья Бо́круссов, хотя их род попал в немилость полсотни лет назад. Как отец объяснял будущему жрецу, бледному и всклокоченному, — культ Изначального не зависит от культа Первого и строит особые отношения с герцогами, а потому подчиняется только Знакам и имеет право игнорировать распоряжения императора. Неприкаянный и угасший в тени наследника рода, Серкиор все равно не знал, куда податься, а потому не придумал оправдания — не нашел аргументов против родительской воли — не получил второго шанса стать кем-то бо́льшим. И теперь лишь отчаянно — в немом одиночестве — тоскует по той стороне каменных стен. Будь он столь же способным к точным наукам, как старший брат, он отправился бы в Академию, чтобы бороться за честь семьи. Восславить имя опальных Бокруссов, домой вернуться героем и любимцем газет, ловить из толпы букеты и даже пробиться обратно в Сенат — самое верное место для чистокровного герцога. Однако все, что ему предстоит, — молить о прощении глухие звезды. Иногда он считает их, но всегда засыпает раньше, чем доходит до третьей сотни. А когда до Храма дошли вести, что его младший брат самовольно сбежал в столицу, Серкиор сгорел от зависти. «Так можно было, что ли?! — негодовал жрец, до ранок-полумесяцев вонзая в ладони ногти. В глубине души он гордился своенравным мальчишкой, но окажись тогда с Э́йгаром нос к носу — злобно фыркнул бы ему в лицо; не поднимать же руку на будущего сенатора. — Что же, пусть хоть кто-то в нашем роду проживет по-настоящему свою жизнь». Он не видел его девять лет. Серкиор вперяет взгляд в крохотный портрет семьи — легкий черновик, игра теней и смазанные силуэты, — и не находит в ней себя. Он никогда не скучал, разве что по младшему брату. Скорее, вид богатой гостиной, любимого кресла и в принципе иной жизни, где-то там, далеко, за десяток дней пути, не дает ему чахнуть в четырех стенах. Не позволяет забыть, что необъятный мир за его окном не ограничен вечными молитвами, дыхательными практиками и переводами гнилых свитков. Топлива бросает надежде, что он выберется туда вновь. И все-таки, да, он совершенно ничего не делает для улучшения своего положения. Неловкий жест — и позвоночник словно ломают пополам, боль взвивается снизу, пульсом в висках отдается и кусает чуть выше бровей. Мышцы ноют так, точно на нем всю ночь возили воду — как заведено с обиженными. От рези в костях стряхивает сон и душа: огоньки несутся по телу, под кожу плещут свежей силой. А теперь — пешком на последний этаж храмовой башни. Вдоль голени скользит неуловимо-мягкое — мурчит, желает доброго утра. Вздохи Серкиора из траурных тут же светлеют, пяткой он неловко ведет по рыжей кошачьей спине, едва не спотыкаясь о серо-полосатую. На балке под потолком коридора выскакивает еще пара глаз — они сверкают и щурятся, — и слышится мяуканье, вслед за которым — сердитый чих. — Вчера вас было восемь… — Жрец растерянно считает острые уши. — Вот ведь привязались, у меня же аллергия… — Выразив крайнюю степень возмущения кошачьими манерами, он предлагает остатки скудного ужина усатым мордам. — Завтрак будет после молитвы, отстаньте. И откуда вас столько набежало? — сетует он, скребя из миски косточки. Затем прямит спину, хватается за поясницу, со стоном гнется назад. Снова чихает. — Скоро мои попытки изображать недоумение на ваш счет станут подозрительными. И тогда Иерофант, зная его, вас самих подаст на ужин. — Серкиор смягчается, когда голень ласково обвивает пышный хвост. — Ой, да ладно тебе, подлиза… Помимо общей аморфности у него таки нашлась причина не покидать Храм, хоть он никогда ее и не признает — и дело не только в местных порядках. «К слову о Иерофанте, — жрец вырывается из пушистых оков и ускоряет шаг, — точно. Я ведь проспал. Проспал в последний день месяца!» Лестница несется горной рекой, кирпичи пролетов мажутся перед глазами до белесой пасты. В узких бойницах тут и там мелькают мохнатые спины, и вскоре Серкиор сбивается — а потому считает ступени, чтобы от колкой дроби в спине отвлечься. Под конец — пошла опять третья сотня — дыхание сбито совсем, и к верхнему этажу сердце, кажется, валится в подвал. Огонек души бьется о стенки, как нерадивый моряк в штормовую качку — о бортики тонущего корабля. Серкиор — и правда мокрый, словно его топили, — упирает ладони в безбожно ноющие колени — ему ведь всего двадцать восемь! — и силится привести мантию в приличный вид. У служителей Мормо, то есть жрецов Храма, издавна принято одеваться в пурпур. Красный цвет отождествляют с Мортатами, рыжими детьми Махра, а синий — с детьми Миис, беловласыми ветерисами. Оттенок, одинаково близкий к этим двум крайностям, призван отражать их единство перед главным божеством на Плато Амы — Мормо. Серкиора эта система приводит в замешательство. Вот застираешь неудачно форменный пояс — а багрянец весь вымоется, и останешься ты в синем, ходи потом да оправдывайся, что с культом Первой никак не связан. Сплошная морока, ворчит он себе под нос. Семьдесят лет назад учение Миис и вовсе считалось еретическим, и ветерисы тогда держали в страхе весь Амнис. А потом королевство стало империей. Серкиор скрупулезно выглаживает все складки, прежде чем стучать в створки портала. — Светлого разума и чистого сердца, Ваше Преосвященство… — Твоими молитвами, Серкиор. Уверен, тебя задержали именно молитвы, ведь как еще объяснить этот потрясающий вкус последней капли… Воистину очищает разум. И просветляет сердце. Ма́риек — Иерофант культа Изначального, чей возраст близок к пожилому, — мечтательно скользит пухлым пальцем по кромке бокала, и своды покоев ловят нежный звон. Иногда Серкиору кажется, что Мариек не только не дышит своим кристаллом души, но и в целом не спит — уж больно свежим выглядит он в любое время дня и ночи. Молитвы тут, разумеется, ни при чем. — Все верно, Ваше Преосвященство, никак иначе. — А «никак иначе» — это, полагаю, твои, — Иерофант задумчиво щелкает пальцами, глядя в потолок, — кошки? — И… никак иначе, — буркает жрец, а спохватившись, добавляет: — Вообще-то они не мои! Я честно не понимаю, откуда… — Да-да, избавь меня от подробностей. А Храм — от кошек. — Но они же… — Все! Молчать. Указания здесь раздаю я. Или ты не за этим поднимаешься сюда каждый месяц? — Все верно, Ваше Преосвященство. — Да-да, и никак иначе. Мариек фыркает, и в следующий миг вальяжность исчезает из его образа: мышцы напрягаются, острятся складки, а бледные глаза, что тускнут от времени, однако мудростью годов заточены сполна, вспыхивают сквозь монокль. Серкиор понимает, что с шутливой прелюдией кончено, и поддается атмосфере. В животе сводит, но совсем не голодом. — Вчера из столицы вернулся Лир, — объявляет Мариек, и жрец весь подбирается от его тона. — Как я и думал, хороших новостей от него ждать не стоило… — Он выяснил, что корни проблемы уходят куда глубже, чем предполагал я. Позволь мне короткое введение… — Мариек чуть клонится вперед, голос становится ниже, цепями вьет и не дает с места двинуться. В гуще шелков Серкиор чует биение его души. — Когда лет двадцать назад структура власти претерпела некоторые изменения, при дворе, разумеется, появились новые лица. Коренных жителей столицы выкосила мельница, на их местах обжились ветерисы и горцы, а в итоге страдали все. Сколько там официально бунтов было? Шесть, семь? — Девять, — кивает Серкиор: от цифр в голове ему всегда спокойней. — И, как ты знаешь, на такой благодатной почве возникло общество Первоначала. Для тебя это — строчка в летописи, и не просто так: память о нем выжигали огнем. — Уголок его губ дергается. — Сборище униженных и оскорбленных. Однако стоило им потерять лидера, они будто исчезли. — И сейчас они появились вновь? — Верно. Общество восстало из пепла своего лидера. Жреца охватывает ощущение, будто он не должен этого слышать. Хотя он догадывается, что в этой истории — из учебников вырванной и отчеркнутой в архивных свитках — ему отведена роль. — Вы хотите донести на них во дворец? — Глупость, Серкиор. В последние годы народ стал таким набожным… Даже император — ну и нелепость, кто бы мог подумать! Если вера будет подорвана заговорщиками, у культа Изначального начнутся проблемы. Сейчас нам меньше всего нужна паника. Ты не можешь об этом судить, но я-то пережил кризис двадцать лет назад. — Когда общество только появилось? — А вот это умная догадка. Поэтому сейчас, пока еще есть шанс, нужно демонстрировать Маркэ безусловность нашей веры. Кто знает, что случится после его смерти. Серкиора бросает в холодный пот. Внезапно многолетние махинации Иерофанта при дворе обретают смысл. Неужели он надеется претендовать на трон после того, как оборвется род Мортатов? «Мариек», — смакует жрец имя наставника, дает по языку скользнуть, распасться на оттенки и ноты тонкие, корчует корень из шести букв. Едва ли Иерофант приходится императору Маркэ родственником; голубизна его крови лишь символическая — и тем не менее достаточная, чтобы носить такое имя. — Я даю тебе месяц. — Что? — очухивается жрец. — Информация о новом лидере, положении в обществе его адептов, глубине их преданности, планах, мотивах и ресурсах — месяц. Ты поедешь в Амнис и узнаешь все. До Серкиора не сразу доходит, что с ним творится. Выбитый из колеи откровением Иерофанта, он сквозь марево шока различает на окне кошку — всю серую, только со светлой кляксой, что по спине растеклась, — на высоте-то такой, она не издает и звука — когти втянуты. Завороженный, жрец наблюдает, как она обходит башню по периметру, плавно качая хвостом. Ловит взгляд лучистых глаз — желтых и немного злых, — что сверлят Мариеку затылок. Интересно, думает он, съедят ли его кошки, если он тут и умрет. Осознание кипятком шпарит — и по щекам. — В Амнис, — тупо повторяет Серкиор. Серая кошка прыгает куда-то вниз. — Ты самый надежный из местных, причем весьма неглупый. Хотя зачем-то стараешься убедить всех в обратном. — В тоне Иерофанта — снисхождение и лукавство — Серкиору притворяться не надо, — пока он пристально смотрит в широкие зрачки. — Я могу быть уверен в тебе. Ты точно вернешься с информацией — в Храм, ко мне… к своим кошкам. Серкиор сглатывает, по лопаткам дрожь карабкается, а когти у нее — во всю длину, еще немного — начнет глаза щипать. Он смотрит в пустые окна: на подоконник — по кирпичам, решетку под ноги, от штукатурки одним толчком и вперед — на ту сторону. Разумеется, он вернется, но сначала — значимостью окрыленный, возвышенный и одаренный великой миссией — он каждый уголок в столице проинспектирует — со всем рвением! И с неба солнце сорвет. — А еще с тобой поедет Ху́лу. К земле прибивает гроздью точеных гвоздей. Звезды сыплются ему на голову. Он тихо говорит: — Мы не очень ладим. — Неужели? — Куцые брови Мариека потешно взлетают, а вот Серкиору не до смеха. — Мне она говорила иначе. Правда, Хулу? — Салют. На пороге возникает миниатюрная фигурка, плечом опирается о косяк, кусая яблоко с невозмутимым видом. Тонкая и изящная, с копной коротких черных волос и глазами узкими, как яблочный огрызок, она сама походит на храмовую кошку. «Если и так, то воплощает она исключительно худшие их черты», — авторитетно заявляет Серкиор в разговорах с самим собой. Он за хвост хватает мысль, что Хулу их слушала с самого начала; мысль эта кусается, оставляет вдоль пальцев розовые дорожки и гадко шипит. — Она еще ребенок, — вяло противится жрец, опьяненный идеей поездки. — А еще самая разумная девушка из младших жрецов, — безапелляционно отрезает Мариек. Однако Серкиор тоже не обделен клыками, и он, уязвленный, пыхтит в ответ: — Потому что единственная? В затылок ему летит яблочный огрызок. Мариек с трагичным вздохом качает на ладони пустой бокал, второй рукой вытряхивая что-то из рукава, а затем дает Серкиору листок: — Первым делом найди его. Это мой информатор. Он поможет тебе проникнуть в общество. Тот хмурится извилистым буквам, в памяти воскрешая все знания об имени, которое выведено по нижнему краю. — Он больше не справляется со своей работой? — недоуменно предполагает Серкиор. — Есть подозрение, что ровно наоборот. — Мариек подносит бокал к носу, вдыхая терпкий аромат, и кривит губы. — Он вышел на меня сам около шести лет назад. Сказал, что собирает сведения о первоначальщиках для какого-то исследования, и мы с ним сработались. Ему известно, в каких местах они встречаются, но он не может посещать эти встречи сам — не хочет репутацией рисковать. — А ведь около шести лет назад у них появился новый лидер… — Не факт, что этот лидер — новый, — туманно произносит Иерофант, опровергая теорию, что едва клюнула. — Я выдам тебе все мои заметки, не донимай меня почем зря. Серкиор прячет набросок с именем в карман и потирает ноющую спину. От нетерпения плечи ведет холодком. — Так когда выступаем? Хулу с хрустом вонзает зубы в новое яблоко. — Сегодня же.

***

— Его Высочество кронпринц Амниса Марой Мортат! Двери поместья отворяются. Двор заливает свет — яркий и слепящий. Луна робко кутается в облака, словно нарочно этой насыщенной ночи добавляет контрастов. Так Марой, все органы чувств которого снова подвержены атаке новых запахов-звуков-цветов — карета, он ехал в настоящей карете, с лошадьми и кучером, бок о бок со стражами, — оказывается полностью дезориентирован. Душа рокочет лесным пожаром, мечется вдоль стенок и на грани кристалла кидается. Стучит о решетку клети — такие носят аристократы, а теперь и его камень скован защитой — чудо алхимии и мудрость темных веков. Нозари предупреждал: может быть неприятно. Марой теряется в сомнениях, что может быть неприятнее, чем сцепление кристаллов — сердце в тиски капкана, тягучая слабость по венам, — однако морщится всякий раз, стоит потерять немного над силой контроль. Дворецкий в черном фраке — он читал о таких в детективных романах, что падали ему на макушку с полок кладовых, — прячет руку за спину, почтительно и элегантно, второй направляя внутрь, пока стражи позади застыли в поклоне, а кони лениво шуршат гравием. Марой тем временем машинально щипает себя за локти, убеждаясь на всякий случай, что не уснул с книжкой на голове где-нибудь в трущобной канаве. — Позвольте вас приветствовать, — янтарный взгляд замирает на новом герое этого чудного сна, — мы с нетерпением вас ждали. Голос строгий, сдержанный, ровный: стертая наждачка — грубый плотный лоскут. Это определение в целом подходит всем чертам Дария Волнагсса — Первого советника императора. Осанка полна достоинства: едва ли он сгибает спину перед кем-либо помимо Его Величества. Учитывая, как резко сократилась численность Мортатов, сгибаться ему, вероятно, приходится редко. Густые, цвета воронова крыла, волосы с редкими нитями седины, высокие скулы и губы тонкие коротким разрезом — императору они улыбнутся едва ли, — благородная горбинка носа и темные глаза, полные густой-густой, ноющей беспрестанно печали. Советник сдержанно кивает: он привык сносить изучающие взгляды — и мириться с ними, перестав давно упиваться, словно в целом привык — терпеть. Учтиво представившись, Дарий дает гостю утолить свое любопытство, ничуть не смущенный. Однако стоит их взглядам встретиться, свой он отводит вниз. — Прошу за мной, — наконец отступает советник. — С этого момента и вплоть до коронации вам предстоит жить и обучаться здесь. Я помогу вам. Мир осыпается витражом — мириады красок в море топленого золота, — стоит шагнуть за порог поместья. Скользкий пол похож на дворцовый, он еще непривычно ложится под ноги, словно толкают легонько в спину — дрейфом по воздуху; грубой мостовой ни в какое сравнение не идет. Прямо под потолком кривыми зубцами мерцает огромная люстра; Амнис давно погряз в непогоде, поэтому свечи жгут с рассвета и в течение дня заменяют. Сейчас эта люстра, в душном чаде и запахе талого воска, — горная гряда с цепочкой вершин разных высот. Стены украшает череда портретов, и внимание Мароя теряется в толпе рисованных советников — черноволосых и остроскулых, как на подбор. Кроме этих картин сложно выделить особые изыски в интерьере: во всем убранстве читается хозяйская строгость и тяга к безупречной чистоте. Юный гость легко чаруется роскошью, пускай весьма умеренной. Лицом к лицу он сталкивается с ней впервые, ведь покидал дворец тем же путем, каким в него попал — явно не через парадные врата. Однако богатство покоев Маркэ — весьма красноречивое — дало Марою представление об остальных комнатах. Первой его встречает широкая лестница. Она водопадом рушится прямо ногам, витые перекладины — кудрявые волны, свет играет на глади гребней, как искры по воде скачут. Марой ведет по перилам ладонью, изящные завитки гладит — что-то о тайной символике в каждом изгибе узоров, наследство тысячи лет и память истока Амы, — когда советник манит его за собой. А потом он поднимает голову на звуки шагов. На последней ступени возникает молодой человек, портрету которого через пару лет явно суждено украсить стены этого поместья. Марой оглядел бы его тщательней — под леденящим взглядом пронзительных серых глаз тушуясь, неприязнь в них выписана широкой кистью, на лице застыла колючими сколами краски, — если бы мог оторваться от одной детали. Из копны смолянисто-черных волос спадает белоснежная коса. Черными лентами она достает до икр. Кончик качается за спиной из стороны в сторону — маятник секунды считает, завораживает хищно, как змея перед укусом, без единого слова — и на колени. «Совсем как ветерское серебро, — не забыть подумать об этом позже, — такой белизны нигде больше не встретишь, — думает Марой, пока маятник свой ход медлит — стынет в секунде, где эти двое — глаза в глаза. — Но чтоб ветерис — и в доме Первого советника?» О подобном он тоже читал. В сатирической пьесе скандального еретика. Белая кисточка замирает — и рвется невидимая связь, когда Дарий с готовностью поясняет: — Позвольте представить, мой сын, младший герцог… — Герцог Волнагсс! Марой оборачивается на голос так резво, что чудом не катится с лестницы. Шею как будто выстрелом пробивает, едкой болью — арбалетным болтом навылет, едва артерию не распоров, — привычки улиц выходят ему иногда боком. Он медленно опускает голову. На пороге стоит темная фигура, из ночного мрака сотканная да из погасших звезд, — и луна, подумав было глянуть на вторженца, прячется испуганно под небесную вату, смыкая свой круглый глаз. Незнакомец делает шаг в ореол дрожащего света. Шар люстры над головой — упавшее солнце — зажигает его красками. Волосы — блеск золота, нотки вина, белого и терпкого до горячих слез, они оттеняют пряный голос, глаза — сам виноград незрелый, ягоды длинные и тугие, блестящие, ядовитые безусловно, равно как и улыбка. За такой — Марой уверен наверняка — ждешь увидеть клыки и раздвоенный язык. Длинный темно-зеленый плащ свивается в гибкие кольца и смешливо шуршит, пока мужчина гнется в низком поклоне. И когда впервые он поднимает взгляд на Мароя, тот сам отчетливо видит: у него из груди дыхание вышибает, как от удара под сердце. Так смотрели на Мароя дуэлянты, в первый раз терпя поражение, если сознание не теряли. Если Марою приходилось их заставлять. — Милосердия звезд и благосклонности солнца, Ваше Высочество! Его голос льется так ладно, что им бы пьянить — не заметишь в хмели, как уже перекушена шея. — Милосердия звезд, герцог Я́ртосс, — сухо кивает Дарий, четко выговорив новую фамилию; Марой на лету схватывает, ловит благодарно каждую букву и вписывает в картину мира. — Вы без приглашения. — Императорского наследника сегодня во дворце тоже не ждали, — замечает тот, за плечи откидывая длинные золотые кудри. Марою никогда не доводилось видеть его вживую, однако имя Второго советника ему известно. Герцог Яртосс также состоит в Сенате, занимая один из высочайших постов в Амнисе, согласно Знакам, и получает распоряжения лично от императора. Трущобы наслышаны о нем: именно он выступал против запрета турниров душ и поддержал идею обеспечить нищету хотя бы самыми хилыми клетями. Знаменит он и тем, что дальше красивых слов пока не ушел. — Эта ночь полна приятных сюрпризов, — продолжает Второй советник. — Ваш визит к ним, к сожалению, не относится. — Как невежливо для того, чье высокое положение столь шатко. — Как подло для того, кто строит воздушные замки на костях ближнего. Взгляды скрестить — вместо звона стали и визга мечей, семь ступеней под прицелами узких зрачков, и это обменом колкостей не назвать, ведь под ударом на самом деле — только первый из советников. Короткое молчание кажется воем пушечных залпов и грохотом револьверов — их разряжают в мгновение ока, следующим хватаясь за патронаж. Несмотря на то, что их души не связаны струной энергии, Марой чувствует, как между ними носятся искры. — Вы загнали лошадь, торопясь поспеть сюда раньше Его Высочества, — произносит вдруг сын Дария, чем тут же тянет к себе все нити. Голос чуть приглушен сиплостью: он либо курит, либо не тратит слов понапрасну, предпочитая им немое отвращение в каждой черте лица — весьма выразительное. Марой прослеживает направление острого взгляда: чтобы сделать такой вывод, нужно посмотреть в широкое окно, что выходит во двор, а это возможно лишь с его позиции — с верхней ступени. — Вы, видимо, надеялись его перехватить. Что бы это значило? Дарий коротко хмурится, медленно обернувшись от сына, и прочищает горло. Смотрит сверху вниз, неосознанно пользуется высотой, застигнутый как раз на середине лестницы, и хрипло роняет: — Прошу вас объясниться. — А я все ждал, когда вы спросите, Ваша Светлость, — довольно кивает Яртосс. Ни жестом, ни словом случайным, ни вздохом — он не выказывает ни враждебности, ни смятения — и травит одной только зеленью глаз. — Однако надеялся, что вы догадаетесь сами. — Я просто хотел услышать, как вы скажете это прямо перед принцем, только и всего. Марой представляет себя зрителем на трибуне. Мысленно делает ставки, однако в исходе он не уверен, не зная даже, что вообще стоит на кону. В соответствии со Знаками, положение Дария немногим выше: когда Мортаты исчислялись десятками, Первый советник ведал делами правящей ветви венценосного рода, а Второй занимался делами побочных. Теперь же, когда Мортат — формально — остался только один, Второй советник, грубо говоря, сидит без работы — без репутации — без повода проявить себя и показать свою нужность при дворе. А потому, говорят, он из кожи вон лезет, чтобы удержать за собой место в Сенате. Золотые брови дергаются — герцог явно под впечатлением, на твердый отпор он не рассчитывал. И это его лишь дразнит. — Как вашей горячей душе угодно, — легко соглашается он. — Доношу до вашего сведения новый порядок: Его Высочество будет жить в поместье Второго советника. Дарий поджимает губы и обнажает тот факт, что у него могут найтись причины подчиниться — пойти наперекор приказу Маркэ. Но найдет ли их противник? Край черного фрака мнет кулак, и Дарий мельком глядит на сына, думая, что он встрянет снова. Первый советник, ждущий совета от своего дитя. Тот молча уходит в тень, хлестнув белой косой — так рыба уходит на дно. — Этому не бывать, — упрямо говорит Дарий. — Приберегите свои притязания до времен, когда у вас появится свой законный господин. — Ах, герцог Волнагсс! — Яртосс всплескивает руками, и его красивое лицо искажается досадой, точно надкушенная шкурка винограда. — Но в таком случае его потеряете вы! В зале виснет тишина — та самая, особенная, беззвучность которой осознаешь не сразу, слушаешь трепетно тревогу, злость или страх, что в ней витают, — они красноречивы достаточно, чтобы тоже лишить всех слов. — Этому не… — Слушайте, Ваша Светлость. — Яртосс подходит ближе, вкрадчиво мурлычет: — Я знаю, почему вы противитесь моей жалкой просьбе. Вы всего-то боитесь подорвать свой авторитет и ослушаться приказа свыше. Но для меня, Ваша Светлость, это вопрос выживания. Уж вы должны меня понять — вы, как чуткий, внимательный человек, который неспроста столь нежно заботился о бывшей жене… — Достаточно. — Вы правда так считаете? Каждое слово — тщательно ограненный камень, он крепится с легким щелчком, в ошкуренные пазы ложится идеально. Черно-белый пазл, где палец прищемишь — лишишься руки, и только один человек здесь играет в пятнашки. — Уходите, — тихо выдыхает Дарий. Второй советник в этом состязании сегодня занимает верхнюю ступеньку — первое место. Проигравший собирает осколки у подножия пьедестала. — Постойте! — Марой оказывается на равном расстоянии от Волнагсса, ступившего выше, и Яртосса, замершего на контуре тени люстры. Он чуть теряется и гонит прочь беспомощность. — Мне это не нравится! — заявляет Марой, не придумав ничего лучше, но тушуется под кислым снисхождением обоих советников. — Я не уверен, что происходит, и все же… — Не нужно, Ваше Высочество, — осторожно обрывает его Дарий. — Это не та ситуация, из которой я могу выйти победителем. Вероятно, так будет лучше и для вас. Прошу вас не применять своей власти. Пожалуйста, это… личная просьба. — Вот видите, Ваше Высочество, — герцог Яртосс цокает языком. — Первый советник даже не гнушается перебивать будущего императора. И у него вы надеялись учиться манерам? Поверьте на слово, я буду обращаться с вами совсем иначе. Если бы он знал, что Марой последнее время только и делает, что верит всем на слово, то предположил бы, что его резерв доверия однажды опустеет. «Будущего императора» он проглатывает, и глазом не моргнув. — Настолько же искренне? — интересуется Марой, впервые обращаясь к Яртоссу прямо. Тот кажется слегка сбитым с толку — проблеск рыжины в зеленом омуте — так выгорают леса, костры стелют дымом зыбкую синеву — трясина топкая да ряска кроют дно — а есть ли оно, — но быстро находит ответ. — Знаете, для меня семья — тоже наивысший приоритет, равно как и для моего коллеги. И я, конечно, буду польщен, если вы в некоторой степени станете ее частью… Однако дело не в этом, — качает он кудрявой головой. — Сами понимаете, мое отношение всецело зависит от того, подружитесь ли вы с моим сыном. Марой щурится с предвкушением. — У вас тоже есть сын? — И я уже вижу, что вы подружитесь.