Искры над водой

Беспомощность. Едкая настолько, что кожу разъедает жгучим морозом, внутренности — тошнотворным голодом, рассудок отчаянием парализует — таким, от какого сухие губы бледнеют мертвенно и дрожат, ведь руки уже дрожать не могут: под грузом оков судьбы на это нет ни воли, ни сил. Беспомощность, перед которой любая дверь — под тюремным замком, дороги все — зыбучий песок да вязкая трясина, а небо над головой вот-вот обрушится вниз очередью колючих звезд и точно не промажет по неподвижной цели. Беспомощность, в которой погрязла империя Амнис. Мальчик сжимал дощечку, но был обезоружен ужасом. Пальцы окоченели, а в горле застрял крик. Он растерянно смотрел, как один зараженный забивает другого ради голубиной тушки. Когда залитый кровью победитель, улыбаясь беззубо, протянул мальчику ломтик трофея, тот наконец сорвался с места. Способность двигаться ему вернул вид чужой души, что крошилась прямо на глазах. Собственный кристалл бил по груди, чертя отблесками то одну щеку, то другую. Тяжелый и крупный, он словно выколачивал из легких воздух, но спрячешь под рубаху — задохнешься на третьем шагу. Бегать по скользким улочкам Трущоб и так нелегко. Мальчик схватил ремешок и сжал камень в руке. Душа пульсировала в кулаке загнанным сердцем. Трепет рыжих огоньков дарил иллюзию тепла. Когда он споткнулся о чей-то труп и разжал пальцы — кристалл упавшей звездой мелькнул мимо, — под ребрами лизнуло холодком. Он замер, услышав дребезг, и, боясь голову поднять, прислушался к своим ощущениям. В глазах кошмарно рябило, однако смерть вряд ли была такой — вонючей и влажной, застроенной ветхими лачугами и замощенной битым кирпичом, — а значит, он жив, значит, душа не разбилась. Мальчик вскочил на ноги и кинулся искать свой огонек. Мертвые тела стали типичным предметом экстерьера в столице, и такие убранства улиц оставались на пике популярности до тех пор, пока не стихли волнения из-за объявления нового императора. Мальчик не знал его имени: мальчику было все равно, и единственное, что имело для него значение — черни в день коронации раздали хлеб. Так император с первого дня показал себя не слишком разумным правителем, спровоцировав вспышку болезни на плодородной почве нищеты. Бездушные трупы смотрели разочарованно: не то чужой глупостью опечалены, не то своей жадностью. Мальчик шагнул через покрытого струпьями мертвеца — череп сухой совсем — и спугнул кошек, что упивались легкой добычей, и те зашипели. Хоть для кого-то в Нижнем Амнисе этот праздник стал настоящим пиром. Может быть, сегодня повезет не только им. Дверь ближайшей лачуги была заперта изнутри. Мальчик заглянул в глазницу окна — та зияла неприветливым сумраком — и на полу заметил грузное тело. Щурясь в темноту, он убедился, что труп не дышит, как ему и положено, а потому юркнул внутрь. Он упивался радостью по новому жилищу — ряды банок на косых полках, хруст осколков под легкими шагами, голая кровать, — пока на второй день труп не очнулся. Хотя труп этот оказался не просто хозяином дома, но и чудовищным болтуном, мальчик не смог распознать его имени в смазанном потоке слов; он тихонько звал его «эй», когда выглядывал с чердака и проверял, уснул ли тюремщик. Почти всегда мертвецки пьяный, хозяин периодически терялся в коридорных лабиринтах, и на пару дней запоя дом оставался в распоряжении его домочадца. Иногда мрак дальних комнат отзывался грозным воем, реже — странными напевами, и тогда веревочная лестница — единственный способ попасть на чердак — исчезала под потолком. Однако детские кости ныли от безделья, как ноют старые суставы при мысли о былой гибкости. Мальчик начал осторожно выходить на контакт, сначала робко смеясь над шутками, а после и вовсе вступая в диалог. «Рой, — хихикал жрец. Десять лет назад его изгнали из Храма, чем он не стеснялся хвастать, а после отлучили от культа Изначального за ересь. — Я назову тебя Рой. Теперь это твое имя! — Он снова расхохотался. — Это она мне подсказала…» Жрец ласково провел пальцем по ремешку, на котором висел рыжий кристалл, словно ждал ответа от души. Ладонь лишь на мгновение задержалась у жилки на шее. Через месяц Рой выучился грамоте. Усыпанный осколками пол исчертили чернила, следы снова и снова вились в одно слово — небогатое наследство, оставленное ему, получается, матерью. Когда он принялся вытирать ладони о штаны, жрец перехватил его запястья и вложил в пальцы влажный клочок ткани. Через неделю Рой заучил еретические песнопения. Не понимая ни слова, он старательно выводил каждую ноту, чувствуя на своем плече теплую ладонь, и терялся между пьянящей сытостью и смутной тревогой. Через день Рой научился держаться от своего учителя на расстоянии вытянутой руки. Однако он применял в качестве меры длины собственные руки, а потому не успел увернуться от рослого жреца. От глухого удара он потерял сознание; жрец судорожно бормотал в изгиб детского плеча потерявшие смысл молитвы, будто в оправдание, и до хруста сжимал чужую душу. Это было больно. Мальчик выжил, а очнувшись от зловонного дыхания прямо возле уха — и тугой боли по всему телу, — он почувствовал, как что-то в нем сорвалось. Злоба — гряда гроз, вихрь огненный, убитая честь и ненависть на кончиках пальцев — схватила поперек груди, стиснула праведным гневом, зализывая ранки жгучими слезами, и — кожаный ремешок на душе лопнул, а все вокруг обратилось в пепел. С разбитым лицом и надтреснутым воплем — воплощение самой ярости не простило предательства детской веры. Мальчик, зверино скалясь рыданием, наблюдал, как жрец корчится в черном пламени и жжется о свою душу. Смотрел сверху вниз, как привык видеть его сквозь трещины в полу и прямоугольные пробелы ступеней, любовался, пока кристалл, связанный искрившей нитью с его душой, не раскалился добела и не разбился на угли. По венам струился неведанный раньше огонь. Капли крови слились с бурыми разводами букв на полу, превращая косые строки в жуткие фрактальные рисунки. Мальчик шептал тексты напевов, мазал узоры пальцами ног, и когда его голос — пронзительный, сорванный в хрипы, — прорезался смехом, он понял, что больше не беспомощен. А потом, глотая истерику, затянул отходную.

***

Рой силится сфокусировать взгляд на стене. Стена в ответ задорно дрожит, двоится решетками на узкой полосе окна и мыльной пеленой затягивается. Он медленно, на пробу, вдыхает затхлый воздух, и грудь тискают челюсти боли. В нос бьет гнусный аромат пыли и кислого пота, отчего взгляд разом становится ясней, а дышать больше не хочется вовсе. Поэтому Рой, затаив дыхание, обращается в слух. В другом углу комнаты гудят два голоса. — Черта с два я уйду с пустыми руками! Мы слишком многое принесли в жертву, чтобы добраться до дворца. Особенно я! Кто знает, до чего все дойдет через два месяца! — Нас в-ведь слишком мало, и тут д-даже нет оружия… — Отсутствие тупых железок еще не значит безоружность, а их наличие — победу! Или ты забыл учение Мии́с? Кто я, по-твоему? — Но, с-сестренка! Если нас б-бросили в такие условия… По ушам бьет звук пощечины. Рой поднимает голову, убеждаясь в тяжести кристалла на шее, и щурится, определяя источник звука. Сквозь сумрак проступают две невысокие фигуры. Белые волосы, длинные и прямые, делают их похожими на призраков. Они то растворяются, то снова вспыхивают в узкой полосе неверного лунного света. Хоровод пылинок, серебреных звездами, — исчерченный лучами пол, холод каменных стен — окружает их в тревожном вальсе. — Ой, заткнись! — шипит та фигурка, что повыше. — Я слишком дорого заплатила, чтобы сойти за мальчишку, и если ты продолжишь срывать мои… Младший призрак вдруг испуганно вскрикивает. Он прыгает к девушке, цепляясь за ее рукав, и тыкает пальцем в Роя. — О-он ожил! — Он и не умирал, — закатывает глаза та, брезгливо стряхнув ребенка, и жестко припечатывает: — Но, может, теперь придется. «Ветерисы», — понимает Рой. Лишь у этого народа могут быть не только такие светло-голубые кристаллы, способные не выделять энергию души, а поглощать ее в неограниченных объемах, но и белые волосы. Он ловит на себе испытующие взгляды двух пар льдистых глаз, однако ощущает присутствие большего количества людей: каждый из них не подает признаков жизни по своим причинам. Возможно, уже по летальным. — Д-думаешь, он много ус-спел услышать? — по-детски свистящим шепотом спрашивает мальчик, опять дергая девушку за полу рубахи. — Понятия не имею, но кто, скажи мне, в этом виноват, а? Рой не подает виду, словно вовсе ничего не слышал, а сам укладывает в мутную голову их диалог. Опустив глаза, он щупает стертые запястья, ерошит мытые волосы и впервые за многие годы обнаруживает на себе чистую одежду — такую приятную на ощупь, точно сотканную из тех пылинок, что шебутным вихрем бросаются от шумной пары прочь. Инстинктивно он ведет ребром ладони по верхней губе: ни следа грубой багряной корки, которая обычно становится не то причиной, не то следствием потери сознания. Ногти коротко острижены и вычищены. Кожа лоснится. Голубые глаза прямо перед ним горят, а серебристые пряди щекочут щеки. — Скажешь что-нибудь? — тихо интересуется ветериска. Тело Роя пронзает дрожь, а страх встревает в горле комом, едва он поднимает взгляд. Девушка виснет прямо над ним, опираясь о стену, ее брови сведены к переносице в знак острого шока — настолько острого, что Рой почти режется сам. Ее пальцы тянутся к его душе — она не верит своим глазам, одна искра — и вспыхнет пламя, одна искра — она размыкает губы, ряд зубов обнажает в оскале, ее внимание — клеймо огненное, кожа от него горит, и первые слова вот-вот с языка скользнут — но. Дверь с грохотом распахивается. — Именем Его императорского Величества, — пересекая камеру, страж рушит в звонкую тишину слова, которые, судя по тону, давно утратили для него смысл, — ты идешь со мной, — и вздергивает Роя на ноги, чуть не столкнув с ветериской. Девушка ныряет в тень, откуда хищно зыркает им вслед. Рой, отравленный хмелем ни разу не моргнувших глаз, едва не валится обратно. Оцепенение кует кандалами, однако быстро тает в свете коридорных факелов. Эта догадка уже возникала у него в мыслях, но — он и правда оказался во дворце. Стены совсем белые, таким снег в Трущобах бывает лишь на крышах. Высокие окна с алыми шторами, символика правящего рода кругом: узоры янтаря по золоту и черная вязь вдоль высоких стен, а пол — озерная гладь, настоящее зеркало, в нем можно ресницы считать и вычитывать пробу колец. Рой все это — кирпичи воздушных замков — видел во снах. Даже огонь здесь какой-то другой, усиленный многократно стеклом и золотом, яркий ужасно, совсем как живой. Роя влечет к нему, как мотылька. Подавшиеся навстречу язычки пламени что-то шепчут об их родстве. Страж одергивает его, запирает замок камеры и проверяет надежность пут на запястьях пленника. Когда их взгляды встречаются — усталость топкая в любопытство, — он вздыхает с той жалостью, которая либо в уставе прописана, либо просто поблекла для него, как имя императора. — Я говорю это лишь потому, что таковы инструкции, — угрюмо начинает страж и ведет Роя за собой. — Сейчас ты получишь шанс изменить свою жизнь в лучшую сторону, а именно — предстанешь перед Его Величеством. — Несколько изгибов коридора, длинная галерея без окон. — Так что будь покорен и покажи себя, — он почему-то мрачно усмехается, — с лучшей стороны. А теперь добавлю от себя лично… — Страж еще раз толкает Роя в спину, задумчиво жуя губу. — Смирись. Пленник искоса глядит на провожатого, не забывая считать повороты: не та привычка, от которой исцеляются за ночь. Он весь обращен в зрение, пока бешеный поток догадок, запертый волей под ржавым замком, не охватит его с головой. Однако прямым вопросом Рой явно узнает больше, чем из вычурных орнаментов и блеска золоченых рам. — Как так вышло, что… — Не спрашивай, — перебивают сухо. — Если бы я принимался отвечать на вопросы каждого, кого провожаю по этому пути, до покоев императора доходили бы только немые. Рой изображает понимание, взглядом стрельнув по огромной вазе — слишком уж безвкусной для своей изящной тумбы, но, видимо, украшенной богатой историей. Кое-что он все-таки выясняет, и догадка отнюдь не внушает радости. Стертые запястья саднят. «Покои императора, значит», — думает Рой. Эхо размеренного стука каблуков по зеркалу пола теряется под сводами галереи. Ритм на пару мгновений опережает течение секунд, из-за чего страж кажется часовой стрелкой, которая безнадежно опоздала и отчаялась уже нагнать время, но все равно торопится бежать вперед. Не то из глупой надежды, не то из бессилия перед нападками будущего. «Из беспомощности». Рой вдруг осознает, что по привычке старается идти крадучись, не издавая лишних звуков, и собственное дыхание становится оглушительным. Некоторое время он смирно молчит, подстраиваясь под шаг стража. Думает. — Как вас зовут? Тот наконец сбивается с четкого ритма, в лужу липкого замешательства угодив. И все равно не попадает в такт секундной стрелки. — У́лтар Даало́т, — после некоторого колебания откликается он. — Младший протектор Его Величества, — спешно добавляет страж, словно пытаясь веса придать своему имени и значимости в глазах безродного ребенка. Рой кивает: — Я Рой. Ултар оборачивается ровно настолько, чтобы бросить через плечо оценивающий взгляд. «Я не спрашивал», — читается в изломе тонких губ, но те решают молчать. Рой только надеется, что не из жалости — иначе, догадывается он, дела его совсем плохи. В это время часы бьют полночь — и обе стрелки остриями вонзаются ему под ребра.

***

Он всегда ненавидел шелк. От гладких тканей, скользких по-змеиному и вечно норовящих — ледяными поцелуями вдоль бедра — улизнуть на пол, кожу неприятно колет. Беззащитная нагота обличается, а волоски встают дыбом. И этот пошлый блеск… С другой стороны, неловко хихикает про себя Маркэ, не ему бросаться такими обвинениями. А может, в последнее время он просто обзавелся привычкой раздражаться от самой бессмысленной ерунды, как жаловался однажды Нозари. Не лично императору, разумеется, — тот подслушал, притворившись, как всегда, спящим. И вот оно, его потенциальное спасение: глядит из-за двери, топчется на пороге и получает легкий побудительный пинок — весьма в духе Ултара. Судя по страху в круглых янтарных глазах, протектор уже успел его проинструктировать, однако страх этот еще не перетек в ужас; значит, недостаточно подробно. С этим Маркэ отлично справится сам. — Нозари, достаточно. Лекарь едва заметно вздрагивает, вырванный из размышлений, и недоуменно моргает. Он тоже вечно притворяется, только вот Маркэ на него жаловаться некому. — Ты можешь идти. Губы лекаря дергаются, никак не сходясь любезной улыбкой, а беспокойные руки то и дело возвращаются к очкам, которые, казалось, невозможно задвинуть на нос еще глубже. Никогда раньше Маркэ не видел его таким взбудораженным: он был уверен, что лекарь скорее умрет быстрей своего господина, чем проявит интерес к чему-то помимо своих исследований. Никогда — до вчерашнего дня, понимает вдруг он. Император наблюдает за тем, как варианты развития событий носятся в травянисто-зеленых глазах, пока не получает ответ: — Как пожелаете, Ваше Величество. — Или ты претендуешь? — лукаво бросает он вслед. — Ни в коем случае. Наслаждайтесь, пока можете, верно? Маркэ цыкает, натягивая скользнувшее с острых плеч покрывало. «Перед смертью не надышишься», — тихо фыркнул однажды его предыдущий протектор сквозь дверную щелку. На следующий день он был казнен. Не прилюдно, как намеревался велеть император; все-таки сложно было бы объяснять всему городу причину внезапного пожизненного отстранения. Неловко, скорее. Он рассеянно смотрит в спину лекарю, что исчезает за створками тайного хода, провожает взглядом встрепанную макушку тускло-болотного оттенка. Хмыкает, когда полы расшитой янтарем мантии играючи кусают дверцы. Было бы глупо убивать того, кого о смерти во весь голос молишь каждый день. Маркэ представляет бездонное одиночество в мире интриг, жадности и тщеславия, где не окажется вдруг последнего человека, которому он позволил себе доверять. Стряхивает шепот навязчивый — наваждение свернулось по шее ядовитой коброй, она тянет петли, его душа почти не дышит, — но по лопаткам лишь катится снова шелк. Маркэ с досадой ежится. И раз он не имеет права закончить все прямо сейчас, то старается встречу со ждущей преданно за углом пустотой отсрочить, пока это возможно. Пока что-то держит его на земле, а не влечет под нее, пусть и сплетая — янтарным по черному бархату — интриги туманные, но — позволяет сделать вдох, все равно костлявой руки не разжав. — Выше Величество, прошу вашего… — Свободен. — Маркэ гонит Ултара, после чего манит пальцем маленького гостя. — А ты… В сердце вонзается игла тревоги и странного предчувствия — как запах гари в каленом лесном воздухе; небо темным туманом баюкает, пока далекий треск не расскажет, что это дым. Огонь лижет кристальные грани и волнуется под сердцем. Давно забытое чувство: Маркэ не кашлял кровью почти девять лет. Движения у мальчика угловатые, звериные даже — не то щенка со свалки приволокли, не то горного тигра, — он послушно делает еще пару нетвердых шагов от двери и замирает. Без мнимого смирения, а так, словно ему интересно, что дальше идет по чужому плану, чтобы сценарий переписать с нуля. — Иди сюда. Чуть вьющиеся волосы вчера казались темно-русыми, а теперь зажглись янтарем, в холодном свете из окна ловя отблески камина. В этом янтаре — вечные льды и вечное пламя; словно гость вернулся туда, где должен быть хозяином. Черты лица дикие, заостренные частой нуждой и слабым здоровьем, но где-то под косыми углами, сетью царапин и синяками таится аристократизм, который подавили трущобные переулки, и жгучая хитринка, сейчас приглушенная любопытством — топким и совсем не пугливым. Мальчик подходит ближе и с каждым шагом шатается почему-то сильнее. Бывало и хуже: многие от страха валятся на пороге без сознания. Однако этот упрямо плетется по зеркалам, только руки сложив у души, будто его в спину копьем гонят. Он поднимает глаза, и Маркэ видит свое отражение. — Ну, не бойся… Маркэ тянется к его плечу — как вдруг мощным взрывом оказывается утоплен в шелке. — Нет! Тишину покоев режет задушенный вскрик, душа беснуется, рвется прочь и обещает рассыпаться в пепел, мукой развеяться сквозь прорези клети, а уж чья душа — в плавленом энергией пространстве не различить. Стены точно плывут, тают от жара, безумного и норовистого, воздух густеет, он гнется, трещит по швам, извиваясь тугими волнами — все они сходятся в одну точку: к источнику черного огня. Мальчик, отброшенный на пол собственной силой, хватает душу руками. Дрожащие пальцы ошпаривает, ползет обратно к двери. Защищается — подумать только, от безоружного Маркэ, — и, кажется, поет. Как вдруг месиво звуков ломается голосом Нозари. — Я знал! Я так и знал! Мир колется надвое и с дребезгом — как лопается от кипятка стекло — опадает на зеркала. Едва хлопает дверца, как взгляд Маркэ лишается черно-рыжего фильтра. Нозари выскакивает из своего укрытия — снова неуклюже цепляет подолом порог — и, оступившись, падает перед эпицентром бури на колени. Пока сквозь мантию проступает полоска крови, лекарь лихорадочно тараторит: — Вы видите это? Черное пламя… Это оно! А эти рыжие волосы — а глаза? Я знал, что это не случайность! Маркэ тяжело дышит, содрогаясь на горе скользких подушек. Ладонь то и дело сползает за спину, норовя опрокинуть его назад. — Ну же! Успокойся, ладно? — Нозари обращается к гостю ласково, пускай с ноткой дурного нетерпения. Тот постепенно остывает, его грудь вздымается медленнее, на ней — сгусток сочащейся мраком энергии, что вновь обретает оттенки заката. — Тебе ничего не грозит, — Нозари ловит себя на слове, — тебе здесь не навредят, теперь не навредят. Слышишь? Лекарь ползет к ложу, опираясь на руки, и что-то мягко бормочет. Он распорол при падении ногу. Пространство вокруг стекается к первозданному виду, обретается в форме покоев, стынет медленно, изойдя паром. Нозари дает гостю руку, но отдергивает тут же, словно боится развеять видение. — Как твое имя? Тот собирает себя по кусочкам, начиная с простого: — Р-рой. — Прекрасно. Забудь его. Полагаю, теперь ты… вы! Теперь вас будут звать Маро́й, верно, Ваше Величество? Две пары глаз — кисло-пряная зелень и медовый янтарь — впиваются Маркэ в кожу, мурашками усыпают от запястий до бедер и по ключицам сводят кольцо. Висок щекочет капелька холодного пота. — Императорское имя?! — Маркэ весь — хрипло взвиться по привычке, простыни стиснуть и горделиво расправить плечи. Его голос колется на гласной, и он сердито жмет кулаки — карает себя ногтями по ладоням. — Что за чушь? — А как же? Полагаю, перед вами, Ваше Величество, полноправный член правящей семьи и ваш наследник, не так ли? Марой Мо́ртат, к вашим услугам. Нозари манит мальчишку пальцем, и тот повинуется сразу, бесшумно и слегка качаясь. Лунный свет, отражаясь от пола, подсвечивает снизу его лицо, мешая хоровод языков огня с пепельно-голубым вальсом уходящей ночи — на вечном «три-четыре» вокруг земли, плавно и незыблемо. Холодные тени путаются с теплыми, эмоциями играют — по щекам и бровям, по губам и скулам, хватают шею, но все никак не могут концы сомкнуть. Его глаза уходят в черноту, когда он заступает на ковер. Тихое «кап-кап» нарушает общее молчание, привлекая робко внимание к его виновнику. «Мне нравился этот ковер, — отстраненно думает Маркэ, глядя на ползущее по ворсу кровавое пятно. — Хоть бы на пол отошел…» Алые капли на белой рубахе — ягоды рябины на снегу, и Нозари в последний момент хватает Мароя под руки, когда он, едва поднявшись, теряет равновесие. Марой утирает змеящиеся из носа дорожки крови, глотает вздох при виде устроенного им безобразия и удрученно шмыгает носом. Маркэ с ужасом ловит себя на мысли, что беспрекословно принялся звать про себя этого мальчишку императорским именем. — Не задирайте голову, — тихо наставляет лекарь и показывает, как лучше пережать переносицу. — В горло попадет — не расхлебаете, хорошо? Марой кивает с благодарностью и быстро оттаивает. Нозари что-то шепчет ему на ухо, старательно втираясь в доверие, и тот усмехается; снова носом шмыгает и с виноватым видом растирает кровавую лужу пяткой. Вблизи он, щуплый и хилый, выглядит старше. Маркэ знает в мальчиках толк и навскидку дает ему шестнадцать лет. Может, дал бы чуть больше, будь в нем здоровая доза осознанности и серьезности, без которой в Трущобах, надо думать, ребенок бы не выжил. Голос у Мароя уже сломался: — Значит, я могу считать вас крестным отцом? — говорит он Нозари. — Или, ну, прадедом… — Вы же понимаете, что я в любом случае не посмею возразить, Ваше Высочество? Марой пронзает лекаря внимательным взглядом, сохраняя вуаль равнодушия, и как будто на самом деле выдумывает ему титул. — Мог хотя бы восхищенно ахнуть ради приличия, — ворчит Маркэ, возмущенный его невыразительностью. — Или повопить от ужаса, чтобы мне было не так неловко делать это одному. — Ну, я могу попробовать, — предлагает Марой со всем великодушием и широко открывает рот. А стоит Маркэ испуганно вскинуться — со смешком закрывает. Должно быть, ему почудилось — общая атмосфера нереальности, что легла густым пологом древних загадок, — однако Нозари покосился на него с уважением. Сквозь мерцание толстых линз не разглядеть толком, что у лекаря на уме, и Марой явно принимает зыбкий призрак улыбки на свой счет. Маркэ ревностно вклинивается в их беззвучный обмен любезностями: — Я, к слову, император, как ты уже наверняка понял. Его Величество Маркэ. — Ага, я помню день вашей коронации, — живо откликаются в ответ, от чего глаза Маркэ довольно загораются. — Тогда еще мою тетю убили. Руки все-таки его подводят, и он чуть не роняет себя в горизонталь. — Не родную, вы не подумайте, — мотает головой Марой. Лекарь цыкает, держа его за тонкий подбородок, и невозмутимо промакивает новые подтеки. — Да и не первую, на самом деле, просто почему-то вспомнилось. Но хлеб, который вы там раздавали, правда был вкусным! — сглаживает он впечатление. Маркэ понятливо мычит. У порога неприкаянно маячит Ултар, и его мельтешение на заднем плане начинает методично выводить его из себя, мешая обрабатывать информацию. Думать после внезапного стресса становится все сложней. — Тот день вошел бы в историю по совсем иной причине, если бы тогда убили вашу родную тетю, — добавляет Нозари. — Хотя смерти в семье Мортатов перестали быть редкостью, верно? — Да, непросто было бы убить того, кого давно нет в живых, — кисло иронизирует Маркэ. У Нозари дергается глаз. — Судя по всему, мы с тобой последние, — отвечает он на немой вопрос янтарных глаз, чуть тронутых болезненной краснотой. В ответ он получает кивок, что сопровождает череда новых вопросов — отнюдь не немых. — Тогда кем мы друг другу приходимся? — морщинка меж бровями, — и как вы поняли, кто я? — короткий вздох, — а почему я жил в Трущобах? — наклон головы к плечу, импульс по всему телу, восторг — глухой и осторожный, — и что будет со мной дальше? — Одному Мормо ведомо, — мягко прерывает его Нозари. — И разрешением последнего пункта мы займемся сейчас с вашим дорогим родственником, договорились? Ултар! Маркэ — отсыревший порох и пустой барабан, он завороженно наблюдает, как обычно спящий на ходу лекарь, который тонет в своих «великих миссиях» и впускает любые звуки как сквозь толщу воды, бодро разбирается с ситуацией, препоручая наследника протектору, задания раздает и гонит по венам жизнь — как открывает второе дыхание, что томилось резервами полсотни лет. И чувствует, что он, наверное, тоже готов преступить зыбкую грань да броситься вниз головой в вечность посмертия — но вместо этого бежит из последних сил навстречу тому самому маяку, что на горизонте вдруг вспыхнул. Навстречу надежде, что вторая его жизнь будет прожита не зря хотя бы потому, что он ее просто дожил. Пока она еще кому-то нужна — и ему тоже. Как же много у них общего. — С вашего позволения, Ваше Величество, — вихрем сухой травы и привкуса медицинского спирта — лекарь врывается в его мысли, — я распорядился поселить юного господина во дворце, недалеко от моей лаборатории, чтобы в случае чего быстро отреагировать на любые его жалобы. Вы утверждаете это решение? — спрашивает Нозари. — Нет, — отвечает Маркэ. — Но… — Ты голову потерял, Нозари, — замечает император, чувствуя, как в горле колышется раздражение. Дышать становится как-то неприятно. — Забывая о том, что восточное крыло дворца — это главный очаг болезни, ты… ставишь под сомнение свою компетентность. — В Знаках ведь… — Знаки написаны тысячу лет назад, когда о мельнице даже легенд не слагали. Нозари, мне все-таки кажется, что в последнее время ты… «Слишком часто меня перебиваешь». — Я вас понял, — мгновенно соглашается тот, не позволяя чужой идее сформироваться в опасную теорию. — Ваш наследник будет отправлен к Во́лнагссам, что соответствует вашим последним поправкам в Знаках. Это решение действительно кажется мне самым разумным. Уверен, не стоит сомневаться, что Первый советник сделает из него достойного преемника к нужному времени… — Ко времени моей смерти. — Голова у Маркэ идет кругом, он откидывается на одеяла. — Тогда ему придется поспешить. Сделать из этого зверька… Мысли полнят живые — точно рядом стоят и комично кровью капают на ковер — воспоминания. О бронзовом отливе волос, о россыпях веснушек по щекам от уха до уха. О плутоватой хитринке по кромке зрачков рыжих глаз — стеклянных и пустых, слишком равнодушных для мальчишки, которого с улицы подобрали для гарема. Такие глаза должны быть у самого Маркэ — уставшего очень — от самого себя больше любого наложника, — и почти мертвого. Как будто все то, что случилось с ним за ночь, уже не способно удивить Мароя. Будто он просто не воспринимает императора всерьез. Будто он — последний из рода Мортатов — уже остался на Плато один. «Вас убивает не сама смерть, — сказал как-то Нозари, — а мысли об этой смерти». Маркэ оглядывается на трюмо в другом углу покоев и зачем-то представляет на своем месте — обручем золотым примяты янтарные кудри, по нежной бледной коже струится шелк одежд, благородные меха на плечах и тяжелые фамильные серьги в ушках — того, кто будет здесь после него. В этот момент его почему-то посещает мысль о том, что еще пару минут назад он испытывал совсем не родственный интерес к члену своей семьи. «Все же стоило предложить ему переночевать здесь», — лениво фантазирует Маркэ, крутя на палец прядь; клок волос выпадает, цепляясь за ногти. А потом — запах горелой плоти и оплывшие стены, треск раскаленного стекла — густеет в венах кровь — он вспоминает угольно-черную бурю огня. Он совсем забыл, что прервался на середине фразы. — Да, все верно, — машет император в ответ на терпеливый взгляд по ту сторону линз. — Выяснением его точной родословной я займусь позже с Да́рием. Или Дарий без меня. Но нет никаких сомнений… он принадлежит к моей семье. — Напряжение никак не сходит, и тогда Маркэ добавляет: — Можешь идти. Его опять начинает знобить. Повинуясь приказу, Нозари ныряет в тайный ход, что ведет прямиком к лекарской. Совсем боли в распоротой ноге не чувствует; да и крови у него почти не осталось, поэтому он игнорирует любую болячку. Может ли он простудиться, он, одержимый и мертвый? Маркэ слышит, как гремит с той стороны ключ, и впервые думает о том, с чего бы придворному лекарю запираться от своего господина. Он раскидывается среди подушек, дрейфуя в отзвуках муравейника-дворца, который как раз начинает пробуждаться. Вертит в руках тяжелую клеть, слушая шорох крупиц кристалла. Шепот смерти, что знаменует ее неотвратимую близость. Вдруг в сети погруженного в штиль сознания попадает мысль: Нозари, столь одержимый — до больного безумия, оно сквозит в мерцании очков, колючем и чутком, на кончиках пальцев отзывается, — своими исследованиями, едва ли мог так возбудиться от появления наследника, если бы это событие не было связано с его экспериментами. И этот лекарь, что обладает такой властью как над императором, так и над словами, вдруг пожертвовал шансом оставить мальчишку при себе. Маркэ знал — знал, пока на коленях молил, униженный, в крови измазанный и слезах, с трудом слова выговаривая и срываясь на плач, он знал, — что Нозари поддерживает в нем жизнь по глубоко личным причинам и, вероятно, считает его удобным. Изолированный от общества, а, стало быть, и от слухов, главными героями которых выступали они оба — вместе и по отдельности, — пораженный мельницей император может стать надежным укрытием для того, кто в народе прослыл безумцем. Для того, чьи моральные принципы и психическое состояние ставят под сомнение десятки лет, как и компетентность для столь высокого поста. Для того, кто знает о природе душ и клетей больше, чем кто-либо в Амнисе — из хранящих рассудок или хотя бы живых. Для того, кто много лет назад вернул первого императора в отчий дом с другого конца Плато — и однажды поднял себя из могилы. «Мне нужно больше времени, — любезно обещал Нозари, — больше времени и хотя бы одна ниточка улик, понимаете?» Но у Маркэ нет времени. Он умрет в мучениях. Или — от рук своего врача, от рук Второго советника, преданного стража или случайного прохожего. Ясно лишь то, что смена власти — какой бы род ни стал правящим после тысячи лет монархии Мортатов — невыгодна Нозари. И пока он до правды не докопается, не выскребет зачаток надежды, из пасти страшного мора не вырвет ее и не сойдет с ума, Маркэ должен держаться за его слова. «Вы знаете, что чистокровные члены императорской семьи обладают связью с черным пламенем, которое дарует им неиссякаемые запасы энергии, правда? — вкрадчиво объяснял лекарь, гладя императора по голове. Мягко и методично, пока Маркэ сам готов был рассыпаться в белесую муку, но лишь скулил от боли. — И эта сущность сопротивляется болезни. Но не как ее антитеза, скорее, как нечто родственное… — Он замялся, споткнувшись о свои теории на полпути, и Маркэ, глотая всхлип, дернул его за рукав. — Это странно, согласны? Странно и то, что раньше чистокровные Мортаты обладали иммунитетом к болезни. Странно, не правда ли?» — повторял Нозари, точно надеясь, что одним ответом Маркэ разрешит все эти загадки. Но Маркэ ждал того же от него. Поцелуи тысячи тонких иголок — нервной краснотой на коже, краска к щекам приливает, сердце пронзает догадка: он мог заразить своего последнего наследника, позволь он себе распустить руки с незнакомым мальчишкой. Найти и сразу потерять. Лишить Амниса… Лишить чего? Правда ли империя потерпит убыток со смертью последнего из его рода? Маркэ сводит ладони вокруг клети, и душа отзывается всполохом бледно-рыжих огоньков. Ни единого знака чернильно-черных глазниц таинственной сущности, сколько ее ни зови. Голова кружится сильней, однако по жилам — игристым вином — струится тепло. Маркэ тихо вздыхает. Ночь никак не желает кончиться, часы считают еще пять минут и глухо щелкают на первой четверти часа. Его планы на темное время суток не меняются — он знает и то, как ускорить их ход самым приятным образом. — Ултар!