Тень клинка

Часть 3. Магическое безумие.

Пролог

      Мелодия обволакивала пальцы. Она легко срывалась нотами с клавиш и превращалась в сам воздух, наполняющий атриум. Звучание, неспешное, успокаивающее и нежное, — в него хотелось погрузиться с головой, окунуть и окрасить беспокойные мысли, очистить измаранную грязью дней душу. В неё хотелось сбежать, утонув, пропав навсегда. Пальцы умело, привычно перебирали знакомые белые плитки, касались чёрных бугорков — они жили отдельно от сознания хозяина, от его взора и от желаний.       Прошло уже несколько часов с момента, когда он пришёл в атриум небольшого зала, где изящным силуэтом ожидало его пианино. Но часы обратились в миг, наполненный музыкой. Никакого заунывного песнопения, шелеста кафтанов, треска магии и никакого шёпота — только мелодия, рождённая его руками.       Если бы он мог, то никогда не заканчивал бы партию, но красота заключена в конечности всего, и чем ближе финал, тем прекраснее оставшееся мгновение. В груди растекался тёплый мёд — сладкий, согревающий, исцеляющий, — нега потекла по рукам, в самые кончики пальцев, когда они, завершив последний полёт над клавишами, замерли и обмякли. Эхом мелодия разносилась по закруглённому помещению, уходя далеко к сводчатому потолку, но ещё дольше она пульсировала в висках.       — Как всегда невероятно.       Пианист открыл глаза и не сразу различил в сумраке атриума фигуру говорящего. Зрение затуманилось, а мелодия ещё звучала по залу эфемерным эхом.       — Маркус? А я и не слышал, как ты пришел…       — Еще бы! Когда ты садишься за пианино, мир вообще перестает существовать, — юноша в алом кафтане усмехнулся, долговязой фигурой опираясь на музыкальный инструмент и оглядывая убранство вокруг. Зеркала, окружавшие пианино, были занавешены. — Уверен, если врата в Бездну отворятся и придёт Хаос, ты продолжишь наигрывать свои гаммы.       Ответить пианисту было нечего, потому что Маркус был прав: стоило ему сесть за музыкальный инструмент и начать играть, как реальность переставала иметь значение, а он сам и его страхи переставали существовать. Рен был готов окунуться в эту вселенную с головой и не возвращаться. Но вернуться всегда приходилось.       — Слушай, Сесилия меня как есть изведёт, если я не вызнаю у тебя, всё ли в порядке, — на смуглом лице отразилось явное страдание. Маркус провёл ладонью по лбу, словно пытаясь отогнать представления об упомянутой девушке. — После того, как мы вернулись с артефактом, ты не проронил ни слова, постоянно запирался в комнате, а когда выходил, на тебе лица не было. Рен, тебя снова беспокоит это?       Что-то ожило на периферии. Взгляд дрогнул, скользнул в сторону, но ребята были одни.       Пианист улыбнулся и медленно закрыл крышку музыкального инструмента. На фоне чёрной краски его кожа казалась болезненной. Возможно, весь его облик больше напоминал призрака, нежели живого человека. Но откуда ему было знать? Рен никогда не смотрелся в зеркала.       Взгляд сам скользнул к плотным тканям, скрывавшим многочисленные отражения.       — Ты интересуешься как надсмотрщик?       — Ренджиро, — мягкий, ласковый голос Маркуса зазвучал иначе — жестче и серьёзнее. — Я беспокоюсь, потому что мы с Сесилией твои друзья. Если твоё состояние ухудшается, ты должен нам сказать. Но не потому, что мы приставлены к тебе наблюдать, а потому, что вместе мы сможем тебе помочь.       — Знаю, — коротко ответил юноша, поднялся и бесшумно прошёл по короткой лестнице, ведущей из атриума в небольшой зал для репетиций хора и церковного оркестра. Сейчас, глубоким вечером, здесь было пусто и тихо. — Где сейчас Сесилия? Надеюсь, она не успела влезть в неприятности и не подралась со священником. Его нравоучения всегда пагубно влияют на её терпение.       Рен давно уже был избавлен от иллюзий, что Маркус может повестись на такую дешёвую уловку, а потому только улыбнулся, когда тот так и не ответил на вопрос. Но в этом и была прелесть его друга: он, в отличие от Сесилии, не станет допытываться. Его нрав был спокойнее, покладистее и добродушнее, чем у девушки, а потому с ним казалось проще сладить, легче уйти от вопросов, умолчав о правде — той самой, о которой Рену не хотелось думать.        Они были знакомы давно, поэтому уже не имело смысла считать. Проще казалось вычислить время, когда они друг друга не знали, однако их дружеские отношения начали складываться далеко не сразу.       Когда-то в детстве Рен был слишком импульсивным, эмоциональным и крайне непостоянным мальчиком: с ним мало кто мог сойтись из-за дурного, избалованного характера. Родители мечтали о ребёнке много лет и когда Бог подарил им его, они едва ли смогли бы хоть малость умерить любви и заботы, которыми окружали его с головы до пят. Не было причин задумываться о неудобствах и проблемах других, не возникало у мальчика и переживаний относительно будущего, не существовало страха перед миром за стенами отчего дома. Но однажды всё изменилось: его красивая сказка оборвалась так неожиданно и резко, как будто рассказчика застрелили из лука, перепутав с оленем. Глупо, неправильно и на пустом месте. Маленький принц выдуманного мира утонул в грязи и крови реальности.       Рен до сих пор остро помнил момент, когда оказался в приюте Августины, в полной мере не понимая, почему стоит на пороге и смотрит на сухую и строгую воспитательницу. По какому такому праву его отчитывают, не позволив даже смыть с ладоней дорожную пыль? Разве даже Заклинательница имела право так с ним обращаться? Эти и многие другие бессвязные мысли кружились в полупустой, отупевшей от произошедшего голове.        Его родители погибли.       Он почти позабыл, как. В его памяти зияла огромная дыра, из которой тянули лапки демонаи и откуда доносились истошные крики.       Рен затерял в памяти даже лица матери и отца, но легко мог отличить жёсткие, сухие, с отчётливыми пухлыми венами руки Августины от тех, что какое-то время назад мягко и заботливо перебирали его тонкие, всегда неугомонно всклокоченные, как у непоседы, волосы. Удивительным образом Рен помнил такие вещи не головой, а ощущениями. Тем днём, смотря на желтоватую кожу женщины лет шестидесяти, он всё же что-то понял, хотя не смог это принять:       — А где мама?       У будущей воспитательницы сделалось такое лицо, словно он спросил её о чём-то неприятном и недозволительном. Вытянутое лицо помрачнело, тонкие губы искривились, а алые радужки замерцали в луче шаловливого солнца, вынудив мальчика отпрянуть. Ледяная вперемешку с горячей волна окатила его.       Голос женщины звучал сдержанно, спокойно и беспрекословно:        — Бог забрал её.        Ничего удивительного и ужасного в этих словах не было — это простая фраза произносилась на похоронах, на службах в память об ушедших, в ответ на стенания элиров и людей о судьбах их любимых. «Бог забрал её» значило то же, что «Освободил от тяжести долга и грехов жизни», «Помиловал», «Очистил», «Вернул домой» — туда, откуда все они пришли, в мирное светлое ничто. Туда, откуда приходят и куда возвращаются, когда Бог сочтёт нужным, решит, что ты заслужил, искупил грехи, отдал всё ради Его любви.        Вот только для Рена это были больше чем просто слова. Вместе с ними разверзалась пропасть, в которую некогда жизнерадостный, весёлый, чувствительный ребёнок свалился, и едва ли он смог бы выбраться из неё.       Больше Рен не говорил ни слова. Прошло несколько месяцев, а мальчик девяти лет был нем и тих, как душевнобольной: он шатался тенью по коридорам, не понимал, чему его учат на занятиях, и изо всех сил избегал близость других детей. Его тошнило, лихорадило, стоило только какой-нибудь девчушке или мальчугану в тёмных одеждах приблизиться. Тем более если это были служители в алом. Никого Рен не подпускал к себе, и даже Августина больше не касалась его кожи, которая теперь как будто всегда была так воспалена, что даже дуновение ветра причиняло боль.       Рен перестал смотреть людям в глаза, избегал чужих лиц — они отчего-то его начали пугать, что-то напоминать, как кривые изображения разбитого зеркала: узнать можно, но вглядываться долго слишком страшно.        Августина хмурилась всё больше, но не могла ничего исправить. Вероятно, она что-то понимала, поэтому не донимала мальчика, но порой, — когда учителя особенно сильно жаловались, — ей приходилось вмешиваться. Однако она не отчитывала, а просто отправляла чистить инструменты и зал для музыки. Вопреки странному поведению, Рен отличался послушанием, но таким неживым, что впору было решить, что по храму бродит пустая оболочка без души.       В зале с низкими сводчатыми потолками — всё в приюте для сирот и «отданных» детей выглядело маленьким, почти игрушечным — было тихо, пыльно и спокойно. Мальчик даже радовался этим «наказаниям» за их скудоумие и рассеянность, потому что здесь ему были соседями только пыль да солнечные зайчики, прыгающие по деревянным полам и каменным стенам, отражаясь от многочисленных зеркал. Рен не убирался — Августина ни разу не пришла проверять его работу, — а просто садился спиной к своему отражению, которое он ненавидел так же, как и вид реальных людей, и смотрел на летающую в воздухе пыль.        Тихо.        В какой-то момент он полюбил тишину, но не знал, в какой и когда. Рен всегда любил шум, потому что его мама была женщиной крикливой и эмоциональной: она не говорила, а кричала, хотя считала это обычным тоном общения. У отца был громкий смех, способный пошатнуть пламя свечей в их доме.        Их дом нельзя было назвать тихим, как и его обитателей.        Но с какого-то момента Рен полюбил тишину.       Возможно, что-то в нём знало правду, но это «что-то» умело пряталось от сознания ребёнка, шурша только чёрно-алым пологом, которым кто-то бережно прикрыл дыру в памяти: если не приглядываться, можно и не заметить, что что-то не так.        Никто не приглядывался.        — У тебя проблемы? — резкий, нескладный голос выбил мальчика из равновесия, и он с ужасом отпрянул. Его лицо исказилось так, будто перед ним была не черномазая девочка, а дракон, желающий его сожрать. — Ха! И правда, у него проблемы с головой, как и сказала Би.        — Ей всего пять, — ответил ей мальчик примерно их возраста. Его кожа выглядела на несколько тонов светлее, а ярко-карие глаза казались такими внимательными, что Рен неосознанно отполз от незваных гостей подальше. — Она считает даже нашего Бога «чудаковатым», потому что ей не нравится красный.        — Тогда почему он так шарахается и пялится? — дуя губы, поинтересовалась девочка, сверкая синевой глаз как драгоценными камнями. Она была странной, и её взгляд отталкивал не меньше участия и сочувствия стоявшего рядом с ней мальчишки. — Я видела его на занятиях. Маркус, тут явно с мозгами так себе…        Маркус чуть нахмурился и его добродушное, располагающее лицо слегка преобразилось. Он взглянул на свою подругу и скрестил руки.        — Сесилия, это приют для сирот, — начал он, понизив голос так, чтобы его слова различила только подруга, но Рэн слышал так остро, словно тот кричал ему на ухо. — Разве кто-то из нас вообще может быть в порядке?        Она промолчала. Какое-то время эти странные дети сверлили друг друга взглядом, а потом девчонка вздохнула и стремительно ринулась к сидевшему на полу Рену. Он снова отполз от неё, чувствуя, как что-то внутри него трещит и грозит сломаться, если она подойдет слишком близко или, чего хуже, коснётся его. Но Сесилия остановилась в паре шагов, поставила ведро с тряпкой и водой и заявила:        — Окна на тебе. Остальное мы сделаем.        Больше они с ним не разговаривали. Рен взял тряпку и отсел к окнам, создавая видимость работы и изредка поглядывая на перешептывающихся детей. Маркус пару раз поймал его на этих взглядах и ничего не сказал. На следующий день во время завтрака к молчаливому мальчику, которого избегали остальные дети, боясь заразиться его «странностью», подсели двое и так же не сказали ни слова. На занятиях Сесилия выбирала парту перед Реном, а Маркус сзади — и тоже полное молчание: даже когда их спрашивали учителя, дети избегали объяснений или отвечали коротким «не знаю». Так продолжалось изо дня в день, и Рен никак не мог понять, почему они себя так вели, зачем наживали неприятности и разрушали и без того хлипкую репутацию. Про взбалмошность Сесилии и отсутствие у неё хоть какой-то дисциплины знал даже такой тихоня как Рен.        Потом все трое снова оказались в музыкальном зале. Ситуация повторилась.       Никто не спрашивал его ни о чём, не донимал, не трогал и даже особо не глядел — эти до ужаса странные дети просто выбрали его и были рядом, потому что так хотели или из-за того, что понимали мысли в его голове. Возможно, потому что они знали о прикрытой пологом дыре? Знали, потому что у каждого в том месте была такая, и каждый, как и он, с голодным, завистливым, злым и обиженным взглядом провожал детей на улице, у которых были родители.       — Моих убил оборотень, — как-то поделился Маркус, когда троица, сбежав из приюта, сидела в тени пышного дерева. Никто не обращал на детей внимания, пока те наблюдали за людьми вокруг. — Мне было четыре. Старшего брата отдали в Церковь, как и следовало, но у него было слабое здоровье и прожил он недолго. Маму загрыз волк беглой стаи, оставшейся здесь после войны, а отец погиб из-за потери крови. Кажется, тот оборотень откусил ему левую руку и правую ногу. Наверное, он был рад расправиться с Кафтанами.        Маркус смотрел на ребят, бегающих по площади, пока их родители сидели в тени беседки местной таверны с вычурным названием. Мама раздраженно прикрикнула на своего сынка, когда тот в приступе веселья споткнулся и разодрал себе коленки, а вместе с ним и хорошо пошитые штаны.        В смуглом лице Маркуса не дрогнул ни один мускул, пока он рассказывал им неприглядную историю своей жизни. Только побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в скамейку, выдавали его горе и боль, которые никогда и никуда не уйдут. Но потом Маркус медленно вдохнул раскалённый летний воздух, полный ароматов выпечки, свежей краски и распускающихся цветов, и так же неспешно выдохнул.        — Но почему-то во мне нет к ним ненависти, — сказал он.       Под «ним» могли скрываться как дети, чьи родители живы и здоровы, так и элиры, из-за которых люди погибают и сейчас, после войны. Рен молча смотрел на него, не способный ничего спросить.        Маркус повернулся к своим друзьям и улыбнулся одним уголком губ:       — Наверное, я странный, а может, не так уж любил своих родителей.        — Ты просто слишком понимающий, — ответила Сесилия, откидываясь на спинку скамейки и вытягивая худые, тонкие ноги под солнечные лучи. — Мне плевать на моих. Они отдали меня в Церковь, потому что я родилась первой. Ну, пусть. Здесь тоже бывает сносно. Вряд ли у этих бедняков хватило бы денег прокормить столько ртов, а в приюте неплохо кормят.        — Поэтому ты вечно плюёшься?        Она улыбнулась, но промолчала. Ей улыбка шла больше завистливого выражения, которое явно читалось в глазах всего несколько мгновений назад.        — Моих забрал Бог.        Сесилия и Маркус вытаращились на него так, словно Рен заговорил на языке прошлого мира. Он больше ничего не сказал, никто его не спросил, но с того момента крики из той дыры прекратились. Наступила тишина. А потом ему исполнилось шестнадцать, когда голоса вернулись.       Тихий вздох донёсся из-за спины, следом — шаги и знакомая фигура оказалась рядом, всего на несколько сантиметров выше него. Маркус, как и всегда, подыграл его маленькому спектаклю, и пианист был ему благодарен.       — В последний раз я видел её на службе. Она вела себя подозрительно тихо.       — И ты решил, что будет благоразумно оставить её одну, пока в неугомонной кудрявой голове рождаются планы по уничтожению вселенной?       Растерянно Маркус потер бритую голову, взглянул на Рена и вдруг побежал.       — Бег в святой обители запрещён правилом тридцать четыре, — крикнул ему вслед Рен, лукаво улыбаясь.       Мгновение Ренджиро наблюдал за удаляющейся по коридору фигурой, пытаясь понять, что могло так встревожить обычно спокойного парня, а потом в голову прокралась одна опасная мысль. Холод пробежал вдоль позвоночника, и в следующую секунду пианист уже бежал рядом с Маркусом с поистине напуганным лицом.       — Как думаешь, она убьет нас?       — Так просто мы не отделаемся.       И оба припустили, едва не сшибив служителей, что тащили стопки бумаг и папок жутко занудного вида. Им вслед полетели ворчливые ругательства и наставления о дисциплине.       Храм больше напоминал дворец со своим многообразием коридоров, украшенных резными готическими колоннами. Сводчатые потолки с аутентичной росписью и каменный пол поражали воображение. Высокие окна распахивали глаза этого черного чудовища, взобравшегося, как древний дракон, на возвышение Енвиадо — центра некогда нейтральной земли, а ныне оплота власти последователей Пути Огненного Бога. Они смотрели на такой же тёмный, выложенный из серого и чёрного камня город, на его мостовые и дороги, на фонари, жёлтыми светлячками возникающие на однотонном полотне.       Волшебство света, заключённого в настенных канделябрах, пульсирующими пятнами падало на пол и на узоры на стенах, а лица святых обращало в гримасы. Он выловил две живые фигуры, очертив разлетающиеся полы кафтанов.       Ветер наступающей ночи пробирался в пустые оконные рамы. Нос щекотал аромат расцветшей весны. Но сердца мальчишек забились в горла, одна-единственная мысль вытеснила любое наблюдение: надо спешить, пока их подруга не поняла: ведь парни совершенно забыли, что сегодня годовщина их знакомства. Для Сесилии этот день был важнее собственного дня рождения.       Ребята добрались до северного крыла, где располагались старые галереи. Они размещались здесь ещё до войны, но старые картины давно сняли, а на их месте появились портреты святых, священнослужителей, иллюстрации пророчества.       — Ты точно знаешь, — прерывистое дыхание смешивалось с голосом, — где она может быть?       Маркус огляделся так же, как и Рен, едва справляясь с бешеным сердцем и болью в груди после бесконечного бега.       — Честно сказать, я думал, она…       Но слова его оборвались в момент, когда неожиданно на них со спины кто-то налетел, натянул глубокие капюшоны кафтанов до самого подбородка и звонко рассмеялся.       — Как вы вовремя!       — Сесилия, ты не злишься? — Маркус скинул капюшон и обеспокоенно взглянул на ухмыляющуюся девицу с пышными чёрными кудрями. — Клянусь, мы не забыли!       — Сейчас это не важно, — отмахнулась она, кивнула им за спину, и только ребята обернулись, примыкающий к галерее коридор наполнился криком. — Пора умывать руки.       На лице Рена отразилась нервная улыбка, вызванная вскипевшей кровью, волнением после бега и свободой, вдруг наполнившей его грудь. Маркус же, напротив, от ужаса обратился белым полотном.       — Что ты наделала?       Сесилия пожала плечами. В полумраке комнаты и темноте её кожи голубые глаза мерцали, обращая образ девушки в хитрого духа, сбивающего праведников с пути. Она прищурилась, коснулась ладонью губ, будто вовлекая юношей в заговор:       — Скажем так, каким-то образом в еде Августины оказались червяки…       — Пресвятое пламя, — Маркус обомлел, и, казалось, если бы не рука Рена, он рухнул бы замертво. — Если она тебя поймает…       — Отрежет мне палец? — закончила она так бесхитростно просто, что ответа у правильного и честного Маркуса не нашлось. — Да, это возможно. Но я подумала, что чуть-чуть дополнительного белка в рационе не повредит…       До них донёсся полный гнева женский голос, эхом праведного возмездия сотрясающий весь храм. Лица на портретах — Рен уверен, — испуганно отвернулись.       — Поймайте эту девчонку! Я хочу увидеть её бесстыжее лицо!       Точно нашкодившие дети, Ренджиро с Сесилией переглянулись, схватили Маркуса по обе стороны и сорвались с места так, словно у них было ещё одно сердце, способное качать кровь, были ещё одни легкие, мехами разгоняющие кислород, и главное — была вторая жизнь, с которой можно играться.       Шелест развевающихся полов одежды, глухой топот сапог, озорные взгляды и бесстыдные улыбки детей, которые жили во взрослых телах и порой выбирались наружу, желая вспомнить, что такое веселье.       Ветер взъерошил чёрные кудряшки, разбросал их по тёмной коже. Сесилия дёрнула головой, развернулась на полном ходу, махнула мальчишкам и резко свернула в узкий проём коридора, превратившегося в крутую винтовую лестницу, уводящую далеко вниз. Ренджиро схватился за колонну, почти влетев в противоположную стену, вбежал на лестницу, а следом, бесконечно повторявший молитву о спасении, появился Маркус. Крики отдалялись, но ребята всё бежали как вспугнутые мыши под покровом темноты, скрываясь всё дальше в узких тайных проёмах и коридорчиках.       Через пристройку они выбрались из храма незамеченными, по извилистой разрушенной тропинке спустились с холмистого возвышения к самому берегу бушевавшего ночного океана. Одинокий месяц в беззвёздном небе навис над ними. Совсем бедный свет касался кромки берега, но его не хватало, чтобы заметить три фигуры в алом.       — Сесилия! — сорвавшимся голосом выдал Маркус, без сил опираясь на колени и пытаясь снова научиться дышать без огня в сердце. — Ты — настоящее испытание, данное мне святыми…       — Считай это наказанием за то, что вы забыли, какой сегодня день, — она резко вдыхала и выдыхала, но голос её звучал полно, ярко и эмоционально, словно это не она только что пробежала весь храм, спасаясь от гнева их наставницы.       Ренджиро на подгибающихся ногах подошёл к мокрой кромке песка, опустил руку и позволил холодной воде океана омыть её. Вокруг шумели разбивающиеся волны, и больше никаких звуков — окружающая тишина неожиданно предстала перед ним. Непривычная, но любимая, она была сродни мелодии на пианино: долго вслушиваясь, перестаёшь слышать, замечать, осознавать.       — Ты совсем меня не слушаешь!       Жёсткий пинок в спину. Рен едва не клюнул носом в мокрый песок, однако кафтан всё же был испорчен солью. Ладони по самые кисти погрузились в мягкие горки песчинок, рукава и колени намокли. Он обернулся и напоролся на горящий взгляд. Созданные быть холодными глаза Сесилии почему-то всегда полыхали подобно грешному в их вере синему пламени. Наверное, многие из их наставников считали девушку воплощением порока, пробравшегося в шкуре овечки в стан их паствы. Знали бы они, кто им был на самом деле…       — Где ты постоянно пропадаешь, Рен? С той ночи, когда Августина нашла артефакт, ты стал сам не свой. Мне больно смотреть на тень человека, которым ты когда-то был.       — Сесилия, — начал было он, но девушка резко замахнулась, словно желая ударить его.       Её рука так и не коснулась пианиста.       — Не вини его, — попытался заступиться за друга Маркус, но Рен остановил его.       Сесилия была воплощением понятия «хаос», который выливался в мир и напрочь сносил все преграды, а Маркус был её явной противоположностью: сдержанный, понимающий и спасающий привычные устои и правила. Его друзья были настоящими, их можно было описать, о них можно рассказать, но Рен не знал, что мог поведать о самом себе.       — Зачем ты врёшь мне, что ты в порядке?! — её голос сорвался, и вместе с ним оборвалась нить, которая держала Сесилию. Она опустилась на песок, рука плетью упала на колено. — Нет ничего хуже смотреть, как ты растворяешься в этом, и не иметь возможности тебе помочь.       Её взгляд скользнул по бледному лицу друга, полный бесконечного сострадания, чувствовать которое было невыносимо, поэтому Рен отвернулся. Его память была похожа на дырявый лист, где когда-то писалась история его жизни, а теперь она напоминала больше обрывки, связать которые почти невозможно. Как такое объяснить? Он не представлял.       Не представлял он и того, как объяснить этим людям, что за чудовище стоит за их спинами.       Тишина растворилась, а на её место пришёл шёпот. Он наполнял уши, вонзался иглами в разум и путал мысли.       — Ты слышишь меня? Рен, если ты расскажешь нам, мы сможем помочь тебе.       — Я хотел бы, — непривычно громко прозвучали его слова. Они почти напугали юношу. — Но я…       «Убийца», — трескучий шепот почти произнес это его губами. Сердце остановилось.       Ночной сумрак сгущался, а рассеянный свет из далеких окон храма пульсировал, отзываясь болью в висках. Белая луна готова была вот-вот упасть острым серпом, подобно лезвию гильотины, и Ренджиро вдруг явно представил это зрелище — оно ошеломило его.       Нечто влажное, мокрое прилипло к ладоням и лицу, пропитало одежду. Алые пятна умножались, окрашивая картинку перед глазами. Густые капли падали и впитывались в песок.       Острая боль пронзила затылок — Рен всего на секунду зажмурился, едва заметно дернувшись, но когда открыл глаза, Маркус рухнул, будто подкошенный, как если бы марионетке перерезали ниточки — настоящий мешок с костями. Дрожь пробрала всё тело, когда очевидная мысль поразила пианиста: он прочитал её в раскрытом взгляде синих глаз. Сесилия подскочила и бросилась к бездыханному телу — Ренджиро знал это ещё до того, как взглянул в лицо друга, — и закричала, снова и снова дергая парня за грудки, приказывая ему встать.       На сером песке багровела лужа.       — Этого не может быть! — она в последний раз дёрнула мёртвого парня, и его голова откатилась, пожранная голодными волнами. Сесилия обернулась, едва сдерживая визг, и удивительно тихо прохрипела: — Почему?       Луна окрасилась в красный, впитывая пролитую кровь.       Ренджиро возвышался над девушкой, его била дрожь. Он моргнул, но ничего не изменилось: обезглавленное тело Маркуса на коленях рыдающей Сесилии всё такой же уродливой картиной представало перед ним. Реальность, которую нельзя было просто смыть приливом.       — Кто ты?       Пальцы ломило от судороги. Взглянув, юноша увидел только обагрённый серп и отражение алых глаз в нем.       «От каких чудовищ ты бежал, мальчишка?», — шептались голоса вокруг или, может, это его собственный голос искажением рождался в мире? — «Настоящее чудовище здесь — ты сам».       Пальцы не слушались, не могли разжать оружие, занесённое над скорбящей девушкой. Она будто ослепла, ничего не видела и только тускло плакала, точно святая над мучеником.       — Хватит. Пожалуйста! — и это был его жалобный крик, когда второй рукой Рен схватился за серп, желая остановить происходящее — остановить самого себя.       — Тогда найди их.       Острые когти пронзили плечо. Юноша повернулся и встретился с алыми радужками. Это лицо было ему знакомо лучше многих и в то же время он его совершенно не знал: видел так редко, что должен был уже забыть детали, но вот оно — живое, скалящееся отражение с зеркального полотна. Бледная кожа натянулась, улыбка скошено ползла вбок, лихорадочный взор широко раскрытых глаз пригвоздил душу.       Собственный голос обратился против него. Его тело, разум и душа были украдены.       — Хватит играться, убегать и юлить, мальчишка, — с каждым словом гвозди вбивались в кожу, ужас отравлял всё его существо. — Если не найдешь их, то история повторится.       Отражение оттолкнуло парня, перехватило оружие и безжалостно замахнулось. Сесилия даже не дернулась, покорно приняв судьбу. Ренджиро безмолвно, ошеломлённо, сломлено смотрел на существо, принявшее его облик, на себя, упивающегося смертью. Он чувствовал тепло чужой крови на коже, её вкус на языке и сопротивление, с которым встретился серп, перерезающий кожу, мышцы и кость.       Рен раскрыл руки и громогласно рассмеялся.       — И это твои руки в крови, — он склонил голову так резко, что шея хрустнула.       Отражение бросилось на него.       Ренджиро дёрнулся, споткнулся о скамью и рухнул на каменный пол перед пианино. Фальшивая нота все ещё эхом билась о стены — в его голове. Вокруг сжимались тёмно-серые резные стены атриума, тусклый свет канделябра пульсировал перед глазами, вызывая тошноту.       Взгляд испуганно скользнул за пианино, к тёмным полотнам. Бледный кривой образ собственного лица выглядывал между тканями и беззвучно смеялся. Рен коснулся щёк, желая содрать эту маску, царапая кожу, но тот, что жил в зеркале, в его голове, не шелохнулся. Его шёпот выворачивал сознание:       — Найди их, пока я не нашёл тебя…       Песчинки на пальцах щипали ранки. На вкус они были как морская соль.       Рен подорвался и бросился бежать.