Тень клинка

      «Когда-то давно, когда люди ещё не умели считать и писать, когда элиры только учились строить и создавать искусство, — в те далёкие времена мир был иным, небо полнилось волшебством, а земля была напитана эфиром. С первым вдохом и последним выдохом живые существа втягивали его в себя, наполняя свои тела первородным волшебством, способным продлить человеческую жизнь и одарить способностями нелюдей. Это было так давно, что всё плохое стёрлось из памяти, и все воспоминания о тех веках наполнились красотой и невероятными чудесами. Верно? Желание вернуться в те времена, про которые каждый слышал лишь хорошее, укрепилось в сердцах — это и стало связующим звеном для многих рас, ютившихся на одной земле: сделать мир лучше, хотя бы немного приблизить его к первозданной чистоте…»       — Да, это всё очень интересно, и мне правда нравится, как ты умеешь красноречиво разглагольствовать о том, что можно уместить в одно предложение, Крис. Но не мог бы ты сейчас перейти к сути?       Сестра привычно пыталась подтрунивать над ним — таким сдержанным и обходительным, — но это происходило так часто, что в какой-то момент Кристофер перестал реагировать на её шпильки. Обычно он качал головой и переходил к следующей части рассказа. Но сейчас реплика вырвалась сама, точно выдернутый из рук воздушный шарик, который уже не поймать:       — Изабелла, когда ты воспитаешь в себе больше терпения и усидчивости?       — Вот когда солнце встанет…       — Только не начинай! — фыркнул Кристофер. — Все эти выдумки деда о том, что солнце однажды встанет на западе, не имеют смысла. Велон хорошо умеет мешать правду с вымыслом.       — На то он и книжный червь, — Изабелла откинулась на мягкие подушки софы, небрежно вытянула ноги и чуть не свалила одну из бесчисленных книжных стопок. — Если все Хранители становятся такими занудами, то лучше завязывай с этим. Ты и в лучшие дни просто невыносим, а после того, как ты реально станешь одним из них, боюсь, у меня окончательно разовьётся аллергия на твоё общество.       Слова звучали грубо, но Изабелла не хотела его обидеть или задеть, разве что, не задумываясь, выдала голую правду. Его сестра обычно избегала лжи, хитрости или заискивания. Она напоминала одну из тех рыб, о которых Кристофер когда-то читал: выглядят мило и забавно, пока их не трогаешь, а стоит едва задеть — и они тут же выпускают иглы, покрытые смертельным ядом. Мысли об этом вызвали на его молодом лице улыбку, но привело это к ещё большему негодованию младшей сестры. Она что-то тихо бубнила, постукивая мысками балеток друг о друга и листая книжку о структуре магии, где Изабелла могла понять в лучшем случае знаки препинания. Написан учебник был на старомирском языке, который ей ещё не довелось изучить. Вернее было бы сказать, что его сестра не посчитала это нужным.       — Будь я как наш дед, то сказал бы со знанием дела, что все твои выкрутасы — это всего лишь издержки подросткового возраста. Когда ты повзрослеешь, то поймёшь наконец, какими мудрыми и правильными речами я…       — Хватит!       Книга со шлепком захлопнулась, а Изабелла вскочила на ноги точно ошпаренная. Тёмные длинные косы взметнулись змеями, готовыми жалить, чёрные радужки блестели нескрываемым ужасом. Только её смолистые глаза могли так сиять. Слегка подтрунивать над Изабеллой было слишком приятным искушением, чтобы удержаться даже взрослому серьёзному Хранителю. Ну или начинающему Хранителю. Ему всего-то двадцать четыре, можно и «подергать за косички» любимую сестру.       — Ещё одно слово, и я точно решу, что для тебя нет дороги назад! Ты говоришь совсем как он. Ужас, кошмар, отстой.       Притворный, удивлённый вздох сорвался с его губ. Поражённо раскрыв глаза, точно перед ним была не сестра, а обратившаяся в воздушный шар лягушка, Кристофер прошептал:       — О нет, Изи, это красноречие… Оно уже и тебя поработило?       — Да хватит издеваться! — Удар книжкой был сильным, но совсем безобидным — так, тупая вибрация по поднятому локтю в попытке укрыться от праведного гнева подростка. — Ты знал, как я ненавижу тебя, да? Вот всем сердцем, понял?!       Смех смешался с приглушёнными хлопками книг, которые посыпались со своих нестройных башенок, пока сестра и брат дурачились в небольшом библиотечном атриуме, отлынивая от работы, назначенной их единственным опекуном. Неважно, сколько Кристоферу было лет, между составлением архивов на трёх языках прошлого и перепалкой с сестрой он выберет, конечно же, второе.       — Изи, да я же ничего такого не сказал! За что ты так со мной?       — Невыносимый мужлан!       — Откуда ты знаешь такие вульгарные слова?!       — Несносный, назойливый, душный, как этот демонайский атриум!       — Во имя святых костей, кто тебе рассказал о таких словах?!       Солнечный свет струился сквозь арочное окно, растянутое на всю дальнюю стену атриума, рассеивался разными цветами и играл на мозаике. Пышные зелёные кроны деревьев качались на ветру, царапая стекло и привлекая внимание живущих в этом необычайном месте людей, а где-то на горизонте в синей дымке виднелись скалистые вершины, полные тайн и не озвученных рассказов. Хотелось любоваться ярким, насыщенным и живым видом, не замечая, что чем дольше вглядываешься в него, тем явственнее замечаешь фальшь — морок, наложенный на их дом. Выпустив весь свой праведный гнев, Изабелла вернулась на своё место. Кристофер ещё какое-то время потирал ушибленное плечо и ворчал.       — Невыносимый тип, — пробурчала она.       — Этот тип — твой старший брат.       — Фу.       — «Фу» — это ты.       — Как по-взрослому!       — Кто бы говорил!       Цветы в горшках, миловидные кустики на коричневом подоконнике и две высокие пальмы, склонившиеся над полом от веса собственных листьев, насыщали взор, скрашивали скудность и сухость книжных полок, холод каменных полов, а льющийся смех и шелест страниц — тишину, давно желающую вытеснить владельцев и занять их замок. Его белокаменные стены, сложенные из отполированного, в земном мире несуществующего камня всегда казались холодными, далёкими и чужими, несмотря на все попытки жильцов скрасить место, осколком забившееся между реальностей. Завеса была чудным и странным местом.       — Значит, слушать дальше не будешь?       Изабелла отвернулась к окну, подтянув ноги, демонстративно раскрыла учебник, взяла лист и начала писать. Кристофер предположил, что онасоставляла список рукописей для архива. Его хватило на несколько секунд, а потом достал из нагрудного кармана тёмно-алого жилета пожелтевший от времени свёрнутый листок. Покачал между пальцами и негромко проронил:       — Знаешь, недавно Велон наконец показал мне пророчество.       Спина Изабеллы резко выпрямилась, а пальцы перестали изображать вычерчивания механической ручкой на бумаге.       — Думал рассказать тебе, но если ты так поглощена работой, то и я, пожалуй, тоже пойду займусь чем-нибудь полезным.       — Работой? — она закрыла книгу, пожав плечами. — Не знаю никакой работы.       Чуть наклонившись, с почти плотоядным интересом вперившись взглядом в сложенную бумагу, сестра осторожно поинтересовалась:       — И что там? Какое послание нам оставили боги?       — Послание… — Кристофер развернул пророчество, так просто и буднично записанное на жалком огрызке страницы, точно то самое божество писало второпях, молясь, чтобы мудрые умы разгадали послание и исправили всё то, что они натворили в те чудесные времена. — Хочешь узнать? Прочти.       Воодушевление как рукой сняло. Изабелла закатила глаза, откидываясь на спинку кресла. Всё в ней: хрупкий, стройный и вытянутый силуэт в белой шёлковой рубашке с буфами, тёмно-алых штанах с золотистыми пуговичками на бедрах с рисунком часов, и расслабленная картинная поза с подпёртым ладонью подбородком, книгой на коленке — абсолютно всё резало глаз своей кощунственной схожестью, безжалостным напоминанием, взятым из его прошлого. Ещё молодая, несмышлёная и пылкая, но уже так похожая на их мать, и все эти мелкие детали — они были непомерной платой за то, что эти двое продолжали жить, а их родители давно ушли.       Кристофер поджал губы, но едва ли изменился в лице, которое, по обыкновению, выглядело благодушно, миролюбиво, открыто для окружающих вопреки внутренним метаниям.       — Не могу, ты же знаешь! Не заставляй меня в очередной раз тебя умолять, — взгляд отрешённый, голос почти незаинтересованный. Эмоции Изабеллы метались как флюгер за порывами ветра, быстро, неожиданно. Она то лёгкая как перо, то текучая точно река, то жгучая подобно пламени. — Только одарённые могут читать божьи рукописи.       Она медленно подняла на него взгляд. Когда Изабелла успела так вырасти? Ей всего шестнадцать, но порой Кристоферу казалось, что из них двоих это он — младший братик.       — Другими словами, Хранители или их наследники, — её рот недовольно скривился. — Так что там написано, Кристофер, будущий Хранитель Времени?       Едко, но за дело. Хватит уже играть с ней, испытывая её мизерное терпение, рассуждая на темы, о которых она ещё не была готова думать. Хранители… Это тема, которую понять и принять можно только со временем, и Кристофер не станет торопить сестру. Когда-нибудь Изабелла поймёт его решение, решение Велона и родителей. Она сможет простить их за то, что бросили её.       — На самом деле ничего, что удовлетворило бы твоё любопытство, — Хранитель медленно сложил обрывок пергамента и спрятал в карман. Сестра внимательно следила за его действиями, и от него не укрылось сожаление, промелькнувшее в глазах, когда лакомый кусочек исчез. — Боги подарили нам обещание. Они верят, что элиры и люди сломят колесо судьбы и смогут спасти свой мир.       — Пф-ф… Расплывчато, как и всегда.       Повисла пауза — пустая, почти комфортная, но и не вполне естественная. Никакая, точно из неё выдернули звук, словно диалог немых. Что-то было между братом и сестрой: какие-то слова, мысли и чувства, но стены их не слышали. И духи, бродящие за миражом в оконной раме, оставались безучастными; даже их собственные сердца не могли понять того, что хотелось донести. Это находилось внутри границы, что легла пропастью между простой девочкой и особенным мальчиком, избравшим путь одиночества. Это был тот самый путь, где он не мог принадлежать себе и воля его, и слова, и сама душа — всё являлось собственностью мира. Времени, которому они верно служили.       Такая уж у них семья — навечно запертая в золотой клетке, разбитая на осколки, и члены её потеряли дорогу друг к другу… Но Изабелла и Кристофер честно старались: так, как только могли те, чьи пути обречены пролегать параллельно.       Тикали часы, но в атриуме не было ни одного циферблата. В тишине неуместного молчания эти тики выводили из себя, раздражали, словно бы втыкались иглами в мозг. Не выдержав, сестра кашлянула и негромко попросила:       — И всё же, что там было, в той истории?       Кристофер улыбнулся, надеясь, что эта улыбка отразилась и в его единственном золотом глазе. — Расскажу тебе во всех красках, если позволишь.       Она только махнула рукой, но он знал, что Изабелла прятала неловкую улыбку на угловатом лице. Его голос звучал ровно и вдохновлённо:       — Хорошо. На чём я остановился? А, точно, на далёком и прекрасном прошлом…       «Тогда ещё не было ни королевств, ни империй, знакомых нам ныне. Элиры и люди жили сами по себе, строили свои маленькие миры, точно соты в огромном улье. Все они заблуждались, думая, что их уголок самый особенный: единственный, сакральный, неприкосновенный. Как много было в том иллюзий, красоты и непосредственности, однако время шло, и оно несло свой неумолимый рок, извращая умы, даруя живым созданиям сомнения, стремления, амбиции и силу.       Почему, ты спросишь, те далёкие времена казались идеальными и непорочными? А я отвечу тебе так: стремление — это обоюдоострый меч, способный как вознести и спасти душу, так и низвергнуть, обречь на мучения. Когда-то люди и элиры стремились к самым простым вещам: к сытости, теплу и безопасности… Но развитие технологий открыло и другие идеалы, к которым мечталось приобщиться, иные вершины, которых захотелось достичь. Знания, искусство и вера были одной стороной медали, когда другой выступили богатство, сила и власть.       Люди ощутили, сколь мощно элиры превосходят их в волшебстве, как близки они к ядру их мира и как теплы для них объятия богов, а потому отгородились от них и построили своё королевство. Люди совсем позабыли о тех временах, когда человек мог жить по соседству с волком и не враждовать за место под солнцем. Люди познали вкус магии, названной алхимией, шаманством и колдовством, ощутили могущество, величие и значимость, словно все эти достижения могли заглушить чувство неполноценности в сравнении с элирами, одарёнными по рождению.       Да только правда проста и неказиста: нельзя прикрыть дыру красивой картиной и верить, что через неё холодный зимний ветер не проберётся в дом! Правящей семье всё было мало. Их алчность породила страх перед элирами, и это зерно упало на благодатную почву из интриг и заговоров. Оно только и ждало момента, чтобы прорасти».       — Тебя послушай, складывается впечатление, что в вылившейся войне ты на стороне элиров. — Изабелла застыла у арочного окна, разглядывая наколдованную на ветке птицу с синим оперением. Она коснулась стекла, пока чёрные бусинки наблюдали за девушкой, запертой в замке. Кого на самом деле проще поймать — птицу или человека? — Разве Хранители не должны быть беспристрастны к событиям, что происходят на Земле?       Она обернулась, оперевшись на подоконник.       — Знаешь, что я поняла, прочитав столько летописей? — Её рука небрежно указала на бесчисленные книжные полки. Кристофер заинтересованно склонил голову, не спеша прерывать поток мыслей. — В любом конфликте виноваты обе стороны. Так или иначе, в ладошки-то обе руки хлопают, верно?       — Это как-то слишком категорично, не находишь? — Изабелла продолжала молчать, видимо, не понимая, к чему клонит брат, но Кристофер не стал настаивать на своём и легко вернулся к изначальной теме беседы: — Однако да, в этом случае ты права, и элиры внесли свой вклад в людскую паранойю. Те, кто наделён силой, несут за неё ответственность… Но элиры отказали в сочувствии не-магам, тем, кто не обладал волшебством, тем, чьи жизни коротки и хрупки как снежинка на ладони. Элиры и люди оказались слишком разными, чтобы понять друг друга.       — Это глупо.       Хранитель пожал плечами, перелистнув книгу на следующий параграф. Витиеватым почеркомВелона вычерчена история прошлого, так хорошо им знакомая. Казалось, не осталось в ней ничего, о чём можно было бы так долго беседовать, однако брат и сестра из раза в раз возвращались к этой пустой полемике. Если бы только они смогли найти разгадку тех событий, а затем исправить сбившийся с правильного хода механизм… Но кому, как не им, знать, что время — материя своевольная, и свершившееся навсегда останется в прошлом тяжёлым грузом. Вопрос только в том, как с этим жить дальше?       — Со стороны все войны кажутся глупыми и бессмысленными, ведь так просто всё решить разговором. Так думается нам, наблюдателям. Но пути души неисповедимы, — Кристофер негромко отстукивал кончиками пальцев по белой странице, настраивая мысли на нужный лад. — Мы никогда в полной мере не поймём, что творится в головах других.              — Снова начинаешь? Давай без твоих нравоучений. — Изабелла замолчала, окинув брата внимательным взглядом. Тому сразу захотелось съёжиться вопреки высокому росту и широким плечам. Как эта девчонка умудряется так влиять на окружающих? — Крис, ты идеально копируешь других: дедушку, отца, даже авторов книг, — но где среди всех твоих слов ты сам? Меня раздражает, что ты только и делаешь, что говоришь с чужого голоса.       Ответных слов не нашлось — все мысли поспешили спрятаться в закоулках его мозга. Кристофер нахмурился, но тут же смягчился и вернулся к написанным строкам. Разве он кого-то копировал? Все его и слова, и мысли, только его собственные и больше ничьи…       — Ладно, — сестра улыбнулась, пытаясь вернуть былую лёгкость их беседе. — Возникли два великих королевства, боги избрали двух правителей, а затем случилась война. Струна наконец порвалась — терпение лопнуло. Победили люди и принесли в мир власть Пироранеса, и что теперь?.. Что? Не смотри на меня так. Если бы я дала тебе волю, мы закончили бы к завтрашнему утру, поэтому я слегка сократила историю.       — Слегка? — нервный смешок сорвался с его губ. — Ты опустила множество важных деталей!       — Важных? Да кому какое дело, кто были те погибшие правители, как тяжела была война и последующий за ней гнет религиозной организации — всё это и так понятно. Лучше скажи, что теперь со всеми этими исходными делать.       Молчание лопнуло как шар.       — Изи, я не пророк, а Хранитель Времени, если ты забыла.       Сестра только изобразила гримасу, точно любое упоминание из цветистого сонма титулов, принадлежавших её брату, готово было обрушиться на её голову точно нож гильотины. Но её слова что-то задели в нём, поэтому замолчать Кристофер не смог:       — Мы ждём следующего хода богов. Пророчество обещает, что из общего потока будут выбраны души, как и некогда избранные ими правители. Эти избранники изменят мир.       — И каковы будут эти изменения?       — Они могут как спасти его, так и окончательно разрушить.       Сестра с братом резко обернулись к Велону, застывшему в арочном проходе. Его простой классический костюм немногим отличался от одежды Кристофера. В морщинистом, полном жизни лице можно было угадать схожие родственные черты: широкий лоб, тонкие, остро очерченные губы, — и только преклонный возраст практически скрывал это сходство. Дедушка добродушно улыбнулся внукам.       — Однако наша роль во всём этом — наблюдать за выборами, которые сделают они. Это их мир, их долг и их история.       Велон натянуто улыбнулся, оглядев ребят и остановив взгляд на Кристофере. Некогда золотые, как и у него, радужки теперь были тёмными, точно окошки с погасшими лампочками. Они придавали вытянутому лицу с серебристыми бакенбардами, россыпью морщинок на лбу, щеках и в уголках глаз некоторую таинственность, отстранённость и проницательность.       — Такова работа Хранителя Времени, — чуть отдёрнув рукав пиджака, Велон взглянул на часы и поправил тонкую оправу очков. — И через одиннадцать месяцев она станет твоей, Кристофер. Надеюсь, ты понимаешь.       Надеюсь, ты понимаешь.Теперь это были его собственные слова, обращённые двум лунам над головой, погибшему волку и озлобленной лисице.       Мир, о котором Кристофер только читал, который видел через магические призмы, предстал наконец в нереальной красоте и истинном уродстве. И в этом мире Хранитель нашёл её — кицунэ, объятую синем пламенем; жестокую, безжалостную убийцу с окровавленными клинками. С расколотого неба хлынул дождь и смыл тёмные капли с её лица. Эта девушка была кем угодно, но не героем, о котором писалось в пророчестве, и всё-таки одну вещь нельзя было оспорить — доказательство его правоты. Он чувствовал: это она, — и метка на её коже станет тому подтверждением.       — Ты понимаешь? — Одежда неприятно липла к телу, чёрная кровь впиталась в подошвы ботинок, сумрак впивался в душу, а обозлённые жёлтые глаза выворачивали разум, будто обращая все его слова в бессмысленный поток звуков. — Всё это наконец закончится! Элиры и люди смогут жить в мире, не боясь собственных теней, не скрываясь во мраке и… — Его взгляд на мгновение скользнул по обезглавленному телу оборотня и вернулся к лисице. — …И больше не придётся убивать.       Тиканье часов звучало громче поднебесных раскатов. Оно было острым, болезненным, и с каждой открученной назад секундой колючие мурашки всё больше рассеивались вниз от левого глаза по всему телу. Браво! За жалкие пару дней на Земле Кристофер уже нарушил одно из сокровенных правил Хранителя Времени: остановил чужие часы жизни. А что дальше?       — Но главная причина, почему ты должна прислушаться к моим словам, — Кристофер шагнул к лисе, и, пускай она не могла сбежать, он ощутил этот внутренний порыв. — Боги выбрали тебя нести ответственность за судьбу вашего мира. Не знаю, как сказать, но от твоего ответа зависит всё. Щелчок, и боль схлынула — и секундная стрелка выровняла ход, а путы, что сдерживали лису, исчезли. Она опустила клинок. Капли дождя отбивали похоронный ритм на покатых крышах, пока Кристофер наблюдал за ней. Движения выверенные, неспешные, спокойные — и вдруг всё полетело кувырком: лиса сорвалась с места, жёстко впечаталась плечом в его грудь. Кристофер отлетел к соседней стене, а лиса еще и вонзила клинки ему в рукава и лишила всякой возможности снова воспользоваться своей чужеродной силой.       — Я убью тебя за каждую секунду этого мучения! — рычание звучало опаснее оголённого ножа, выпавшего из рукава чёрной рубахи и так легко замершего над артерией. — Ты сумасшедший? О чём ты только что говорил? Спасение? — Радужки налились голубым, предупреждая о надвигающейся буре, что едва помещалась в женском теле.       Резкие рваные выдохи, лихорадочно расширенные острые зрачки… Точно это она была зверем, загнанным в ловушку, хотя среди них двоих оружие было именно в её руке и кровь пропитала её одежду. Но всё же это был страх.       — Сказок начитался? Какое спасение? Себя бы для начала спас!       Лиса была осторожна: она не притрагивалась к Кристоферу и не позволяла ему коснуться её. Догадалась, что его жуткая магия действует только при физическом контакте.       Одним неосторожным движением можно было воплотить обещание в жизнь — убить его, однако наёмница тянула, выискивая что-то в мужском лице. И нашла она острое сожаление, оттолкнувшее её без всякой магии и принуждения лишь только одной своей каплей.       — Не знаю, из какого дома душевнобольных ты сбежал, но впредь не попадайся мне на глаза. — Шаг назад, нож в рукав. — Мне и без этого хватает забот.       Всё её внимание теперь было сосредоточено на руках, одним касанием лишивших власти над собственным телом, и эта опасность казалась ей в разы важнее любой другой, скрывающейся в проулке. И зря: едкий запах коснулся лисьего нюха, но ни это, ни предостерегающий крик Кристофера не спасли её от огромной лапы, сомкнувшейся на лодыжке и дёрнувшей на землю. Безголовое чудовище, сочащееся чёрной жидкостью, вдруг поднялось в раскате грома, волоча за собой брыкающуюся лисицу, оставленную с одним жалким ножом. Два меча бесполезным хламом валялись внизу, выскользнув из ножен, а клинки оставались воткнутыми в стену.       Небо в очередной раз разбилось серой плиткой из-за бело-жёлтой молнии, когда случилось невозможное даже для мира, полного магии: когда смерть испуганно отпрянула, и рождённое чудовище испустило вой отросшей волчьей головой.