Choose you. Always.

      На рабочем столе Минхо хаотично разбросаны детские рисунки разноцветных динозавров, разношёрстных котов и весёлых человечков с нацарапанными подписями «Папа и я» — местами кривые, неаккуратные, но выполненные со всей любовью маленького, чистого сердечка. Сынмин, не стесняясь, перебирает листки, тепло улыбается и ощущает глубоко внутри, как чувство умиротворения заполняет его сердце сладкой, тягучей патокой. У него самого не было такого детства. Не потому что родителям не было до него дела, наоборот — они старались дать ему всё самое лучшее. Просто он с самых малых лет был слишком самостоятельным ребёнком и активно стремился больше к обучению и познанию окружающего мира, чем к развлечениям и праздникам.       Среди рисунков завалялись несколько разноцветных бумажных флажков с детскими пожеланиями на Рождество. Видимо теми, что не поместились на сооружённую своими руками гирлянду. Пара вырезанных бумаг чуть смята или перечёркнута. Пока Джисон сидит с недовольным видом, покачивая закинутой на второе колено ногой, гневно рассматривая троюродного брата, Сынмин пробегается глазами по подписям на листках — вдруг там найдётся детское желание, от которого мальчику пришлось отказаться, выбирая из более приоритетных.       «Хочу, чтобы все на земле были счастливы».       «Хочу, чтобы у всех детей были родители».       «Хочу, чтобы папы больше не ругались».       «Хочу, чтобы больше не болела голова».       «Хочу поскорее в школу, чтобы узнать много нового».       «Хочу маленького щенка, или чтобы у папы Джисона прошла аллергия на котов».       Сынмин неосознанно тянет добрую улыбку, задумываясь над щенком. Золотистый ретривер — хороший подарок и замечательный друг. Но только если Минхо — между прочим, очень занятый в последнее время работой, так что ребёнок чаще видит няню — разрешит. Мужчина аккуратно складывает бумажный флажок и прячет его в карман своего пиджака. Если маленький Хёнджин-и заметит пропажу и спросит, то можно выкрутиться, что письмо Сынмин хочет передать Санте лично.       — И долго мы собираемся молчать? — скучающе и раздражённо подаёт голос Джисон. — Ты зачем меня вообще позвал? У меня вообще-то дела были…              — Боюсь, что дел у тебя больше никаких нет. И не будет, — отвечает Сынмин слишком громко, так, что его голос эхом отлетает от стен, со звоном застревая в ушах.       — Да неужели? — усмехается Джисон, слишком едко и елейно. От этой ухмылки у любого другого, будь он на месте Сынмина, пробежал бы холодок по коже. — Если что, то на дно мы пойдём вместе, братец.       — Позволь напомнить тебе, Джисон. Ты, видимо, забыл, кем является твой брат, хоть мы и провели достаточно времени вместе. Я не тот человек, который идёт на шаг быстрее остальных. Я всегда впереди на пять шагов. Тебе меня не обогнать и не переиграть. Я за минуту могу заблокировать все твои счета, — усмехается Сынмин и достаёт мобильный телефон из кармана брюк, быстро печатая что-то, — и офшорные тоже.       — Ох, Минни, — сладко тянет Джисон и надевает улыбку на лицо, драматично закатывая глаза, — у меня достаточно средств, чтобы погубить вас всех и покинуть это чёртово место. Если ты думаешь, что счета только на моё…       — Боюсь, что все счета твоего дружка, — перебивает строго Сынмин, швыряет телефон на стол и встаёт со стула, засовывая руки в карманы, — Кан Джуна, — шаг за шагом он грозной тенью приближается к Джисону, — уже арестованы. Все средства возвращены на счёт компании. А сам он пару часов назад был задержан, и на данный момент находится на допросе в центральном отделении полиции. Учись заводить друзей, Джисон. Учись разбираться в людях, чтобы в будущем безошибочно определять, кому стоит доверять, а кто сдаст тебя с потрохами, не контролируя свой длинный язык.       Джисон открывает рот, но бесполезно хватает губами воздух, так и не находя подходящей фразы. Хочется уколоть Сынмина, поставить его на место и показать собственную значимость. Хочется рассказать, что у Джисона давно всё схвачено. Что с ним так нельзя. Что он не заслуживает подобного отношения к себе. Но похоже, ключевая фигура его грандиозного плана только что была повержена и умело убрана с поля боя. Этого просто не может быть, чтобы вот так всё, что Джисон так долго планировал и прорабатывал, превратилось в прах. Рассыпалось пеплом и развеялось в воздухе только от лёгкого дуновения меж вытянутых губ другого человека. Его план, чёрт бы их всех подрал, был слишком надёжен и не оставлял ни малейшего намёка на проигрыш! Только пешки в этом раунде оказались намного сильнее и надёжнее тех, кому Джисон доверился.       Дверь в кабинет открывается, и в помещение тихо входит Минхо, молчаливым кивком подтверждая Сынмину возможность остаться для разговора вместе с ними. Джисон кидает едкий взгляд на мужа, понимая, кому писал брат несколько минут назад, хмурится и отворачивается в сторону, нервно покачивая ногой и постукивая пальцами по кожаному покрытию под собой. Минхо присаживается в мягкое кресло у противоположной стены, не раскидываясь свободно, оставаясь более скованным в одном помещении с Сынмином, даже в собственном доме. Он знает, что разговор предстоит не из приятных, и чувствует нутром, что этот вечер ничем хорошим не закончится ни для кого из присутствующих. А ещё, Минхо прекрасно осознаёт, кто сейчас сильнее и что показывать своё «я» не время и не место.       — Не переживай, — продолжает говорить Сынмин с усмешкой, останавливаясь около дивана, возвышаясь над Джисоном, — он не скажет ничего лишнего, если ты сам этого не захочешь. Кан Джун, на удивление, слишком падок на деньги, так что достаточно было пяти минут разговора с адвокатом, чтобы убедить его на мои условия взамен на сокращение срока заключения и более мягкие условия содержания за решёткой. Но у меня есть вопрос. Расскажи нам, что же тебя заставило пойти на такой шаг? Предать свою семью, близких людей и родственников…       — Семью? — вспыхивает Джисон и подскакивает со своего места. — По твоему, окружение, способное лгать мне в глаза, открыто и не стесняясь изменять, скрывать правду — это можно назвать семьёй? Это вы меня предали! Все вы! Решили, что я не достоин даже элементарной правды. Надеялись, что я ни о чём не узнаю? И ладно он, — Джисон кидает короткий взгляд на Минхо и возвращает внимание на Сынмина, — но ты-то! Почему ты со мной так поступил? Ты всё знал с самого начала и продолжал молчать! Вот это ты не считаешь предательством?       — Во-первых, — цедит Сынмин, не сдавая позиций, — влезать в чужую семью — слишком хуёвая затея, Джисон. Ты сам, когда узнал обо всём, почему не пришёл ко мне? Почему не рассказал мне, чем занимается мой муж? Тебе не кажется, что в данной ситуации мы оба равны? Ты затаил в себе ненависть вместо того, чтобы прийти ко мне и рассказать о нашей общей проблеме. — Джисон молчит, явно не находя ответа. Просто хмурится, анализирует и обдумывает чужие слова. — Во-вторых, ты сам согласился на брак с человеком, который тебя не любил. Ты прекрасно знал об отношениях своего на тот момент будущего мужа и Хёнджина. Почему сделал это? Так хотел обладать Минхо, что закрыл глаза…       — А вот тут, братец, — с вызовом отвечает Джисон, — мы тоже равны. Ты тоже знал, что связывало Хёнджина с моим на тот момент уже официальным мужем. И всё равно принял его. Что, тоже так сильно хотелось обладать этой шлюхой…       Речь внезапно обрывается резким звуком хлёсткой пощёчины. Джисон, поворачивая развернувшуюся в сторону от удара голову, кидает гневный и обиженный взгляд исподлобья на брата и прикладывает ладонь к обожжённой шлепком щеке, моментально краснеющей и пылающей под пальцами. Сынмин тяжело и глубоко дышит, пытаясь сдержать себя в руках. Вторая рука Джисона автоматически сжимается в кулак, скорее от негодования, чем от реального желания кинуться в драку или просто ответить на подобное унижение. Сынмин, мало того, что ударил его по лицу, так ещё и поставил Хван Хёнджина впереди собственного брата. Хотя именно Хёнджин и является корнем всех проблем. Именно Хёнджин стал червивым яблоком раздора и змеем-искусителем, разбившим две семьи.       — Не смей и слова говорить про него подобным тоном, — зло шипит Сынмин. — Если бы не ты…       Мужчина разворачивается и, отстукивая громкими, тяжёлыми шагами, возвращается за стол, даже не оборачиваясь на Джисона. Садится в кресло, пытаясь справиться со рвущимися наружу злостью и негодованием, от тяжёлого дыхания рваными движениями рук ослабляет внезапно душащий его галстук. В лёгких не хватает воздуха, а всё помещение слишком сильно давит и угнетает, хотя обычно это прерогатива самого Сынмина — давить, как тараканов, и подчинять тех, кто отказывается следовать правилам.       — Что я? Договаривай… братец, — зло плюёт в его сторону Джисон. Вся ненависть, всё отчаяние, боль, сожаление — всё, что он пережил за последние несколько лет — вскипает внутри отравленным зельем, обжигает ядовитыми парами нервные клетки, возбуждает агрессию и ярость.       — Если бы ты прислушался ко мне тогда, — тихо подаёт голос Минхо, — и согласился бы со мной попытаться сделать всё, чтобы отменить этот брак…       — Тогда бы, возможно, как минимум двоим из всей этой истории не пришлось бы отказываться от своей любви. Не втаптывать чистое чувство в землю, не мешать его с грязью и похотью, не пачкать свою душу и сердца, — заканчивает за Минхо Сынмин.       — Почему же ты сам не отказался от Хёнджина, когда он — весь такой несчастный — пришёл к тебе? — Джисон прищуривается и смотрит на брата, наблюдая за его эмоциями. — Почему принял его, хотя догадывался, в чём я абсолютно уверен, чем всё это может закончиться? Почему просто не отослал его сразу учиться в Америку? Ты же хотел…       На лице Сынмина чувства к Хёнджину читаются невооружённым взглядом: даже спустя время воспоминания о муже продолжают согревать его душу, загораясь тёплым огоньком в глазах, одновременно причиняя мучительную боль. В его взоре мелькает искра сожаления и тоски, грусти и, отчасти, одиночества. Одиночество вдали от дорогого сердцу человека… Что может быть ужаснее в этом несправедливом мире? Возможно, так и выглядит любовь? Когда ты, вопреки своим душевным терзаниям, можешь отпустить человека, чтобы позволить ему наконец стать счастливым.       — Я никогда не пытался обладать им, Джисон, — отвечает Сынмин и тяжело вздыхает. — В этом наше с тобой главное различие. Я знал обо всём с самого начала. Да, я срывался на нём, никогда не скрывал своих чувств и своего мнения, но продолжал принимать его таким. Для меня главной целью было предоставить ему поддержку, защиту и заботу. Не подчинение и не безграничную власть над слабым и сломанным чужими поступками человеком. Я обещал его отцу, что не оставлю Хёнджина ни при каких обстоятельствах. Его родители не только доверили мне свой бизнес, но и вверили в руки жизнь собственного сына, ни секунды не колеблясь. И я не имел права нарушить данное обещание. Единственный поступок, за который можно было бы винить Хёнджина, так это неспособность отказаться от любви. Его сердце не справилось. Его душа разбилась на осколки, а я лишь пытался собрать его по кусочкам, чтобы показать, что он может быть счастливым даже вопреки больному прошлому. Я тоже не справился. Сам же иногда разбивал его и ненавидел себя за это. Но если бы я когда-то заслужил его любовь — это стало бы настоящим подарком для меня. Сейчас я рад тому, что он не оттолкнул меня после всего, что произошло. И продолжаю заботиться о нём после развода.       Джисон, явно не осведомлённый о разводе своего брата, косится на мужа, пытаясь рассмотреть и его реакцию на подобную новость. Минхо болезненно хмурится, сжимает зубы и кулаки и отворачивается в сторону, с трудом справляясь с переполняющими его чувствами. Прикрывает глаза и тяжело дышит, стараясь сглотнуть душащий ком обиды, подступающий к горлу. Правда остро режет нутро, безжалостно рассекает обливающееся кровью сердце и разрывает саднящую душу.       Злится ли Минхо, что это не он теперь заботится о Хёнджине? Расстроен ли он, что Хёнджин уже свободен, но его местонахождение никому, кроме Сынмина, неизвестно? Либо он просто через злость пытается скрыть свою боль от разлуки с любимым человеком? Что вообще хочет увидеть Джисон именно в этот момент — он и сам не понимает. Наверное, он хотел бы увидеть ничего. Полное безразличие в глазах своего мужа, которого там нет. И это ранит. Убивает тлеющую надежду под рёбрами. Хёнджин Минхо не безразличен. И никогда не будет.       В этой комнате, украшенной руками маленького ребёнка для доброй и светлой атмосферы, для праздничного настроения, походящего на сказку, каждый чувствует себя в личном Аду. Пережитки прошлого, выползающие жалящими и убивающими всё живое змеями наружу, словно лапы огненной лавы, — и есть те самые адские котлы, наполненные языками пламени, в которых предстоит мучиться до конца своих дней. Каждый горит в собственной боли. Терзается отчаянием, злостью и ненавистью. Но их настоящие чувства и истинные мысли навсегда останутся тайной.       — У меня есть предложение, — чуть успокоившись, говорит Сынмин. — Точнее, условие. Пока я здесь, хочу помочь тебе исправить то, что ты натворил. Я не позволю тебе сесть за решётку, ведь, вопреки всему, ты — мой брат. А без моей помощи рано или поздно это случится. Но сначала расскажи нам, в чём же заключалась твоя месть? Не для меня, Джисон. Я уже всё знаю. Расскажи это своему мужу. Ты же не просто так выводил деньги через подставные счета, целенаправленно используя для этого именно его компьютер. Это было бы слишком банально, тебе не кажется?       Со стороны так и должно было выглядеть — просто и банально. Словно Джисон просто желал «немного» отложить для лучших времён. Да и суммы убытков, если судить по общей прибыли корпорации, были минимальными. Только Джисону никогда не нужны были деньги — он мог получить их и без махинаций, просто обратившись к мужу, отцу или брату. Он мог принять целый филиал под личное управление, как наследование небольшого куска бизнеса, и использовать финансы на своё усмотрение.              Цель Джисона была ясна для него, как белый день, — наказать виновных. Уничтожить всех тех, кто его предал. Кто сделал ему больно и превратил его гордость в пустое место. Он желал втоптать их в грязь, как втоптали его самого, разрушить жизни и лишить всего: влияния, репутации, чести и достоинства.       Изначально главным объектом мести был сам Хёнджин. Подставить эту смазливую куклу, раздвигающую без стыда ноги перед его мужем и братом, продавшую себя за защиту и сильное крыло. Но подобраться к нему не оказалось ни малейшей возможности. Хёнджин не имел доступа к корпоративным счетам, а кредитку ему выдавал Сынмин только по своему усмотрению.       Планы пришлось менять. Джисон не спал ночами, пытаясь придумать хоть что-то серьёзное, а не банальную, импульсивную месть. Всем должно было быть больно, так же, как и ему самому — чтобы желаний, кроме как выть в подушку, больше не оставалось. И, в первую очередь, Хёнджину и Минхо. Именно тогда на помощь пришёл старый университетский друг Кан Джун. Джун проводил стандартную аудиторскую проверку и, усмехаясь, удивился, как же всё идеально подчищено в корпорации. А когда на виду всё настолько чисто, значит, если копнуть глубже, вся годовая грязь выльется наружу.       Цель была найдена. Джисон, первое время не доверяя Кану личные проблемы, пытался самостоятельно разобраться во всех особенностях проверок и ведения чёрной бухгалтерии. Задавал больше поверхностные вопросы, на которые и получал абстрактные ответы и косые взгляды от бывшего сокурсника, пока наконец не доверился ему после пары бутылок соджу в один из одиноких вечеров. И тогда появился настоящий план, который больше не походил на детские пакости.       Первым нужно было убрать Хёнджина. Эта «кукла», на удивление, была слишком сообразительна и имела достаточно живой ум для своего положения в жизни. А шлюха должна знать своё место, которое явно находилось не в высшем обществе и не на благотворительных вечерах. Только почему-то именно Хёнджина таскали повсюду, даже вопреки его систематическим истерикам, устраивавшимся на глазах у всех бизнес-партнёров Сынмина. Это бесило и выводило из себя ещё больше. Но со временем и эта проблема решилась сама собой. Слухами мир полнится, хоть Джисон никогда не был сплетником по жизни.       Все дальнейшие подозрения должны были лечь на плечи Минхо. У Джисона даже был подготовлен запасной план на случай, если основной удар по компании попадёт не в то место. Липовое подтверждение, что муж предлагал Джисону быть в сговоре, незаметно обнулив счета одного из лидирующих в последнее время филиалов по экспорту стали за границу, удалось получить без лишних проблем. Достаточно было иметь хороших знакомых, смонтировавших аудио-запись с нужным содержанием, к которой — даже если захочется — не подкопаться. Неоспоримая улика, которая стала бы главным козырем и аргументом, если бы всё снова пошло не по плану.       Джисон до последнего сомневался и надеялся, что ребёнок, усыновлённый по совету его родителей, укрепит брак настолько, что сомнений в тщательно спланированных и организованных действиях обоих супругов не останется. Он даже хотел открыть счёт на мальчика, чтобы выводить средства сразу туда, сыграть роль любящего отца, который пошёл на такой шаг ради будущего своего сына, а не ради себя самого и уговоров мужа. Тогда бы Джисона жалели, а Минхо презирали ещё больше. Если бы не одно «но», перечеркнувшее эту часть его плана. Он умудрился возненавидеть мальчишку только за одно лишь имя… Тогда и эта игра перестала стоить свеч.       Планы пришлось снова менять и вносить дополнительные коррективы. Обанкротить филиал, особенно имея подвязки в налоговой, казалось плёвым делом. А Кан Джун казался достойным человеком. Всё было спланировано точно и надёжно, как те самые швейцарские часы, которые никогда не ломаются. Джун, хоть и позволил открыть на себя парочку счетов, предоставил полный доступ к банковским данным всего лишь за небольшой откат, который для Джисона казался пустяком. Каких-то двадцать процентов от всех выведенных сумм. Для близкого друга, который не бросил тебя в трудный момент, а подставил своё плечо, ничего не было жалко. Даже если бы Джун потребовал половину — Джисон согласился бы на его условия. Ему нужны были не деньги. Он жил и двигался только ради мести.       Банкротство одного филиала повлекло бы тщательную внеплановую проверку на всём предприятии. Они заранее подготовили все необходимые заявления, составленные подкупленными сотрудниками, которые смогли бы подтвердить невыгодное положение компании и проблемы с выплатой заработной платы. Этот пункт тоже был продуман и осуществлён заранее: для части работников зарплату намеренно задерживали, но отдавали приличную сумму в конверте — за молчание.       Проверка налоговой в любом случае нашла бы к чему придраться. Джун был в этом специалист — на его долю пару лет назад приходилась минимум половина подставных проверок с выявленными нарушениями и наложенными штрафами. А половина компаний из этой половины «проверенных» в последствии была ликвидирована или передана в управление «своим» — тем, кто изначально инициировал процесс. Такой вот механизм уничтожения неугодных, вышедших из-под контроля или вовсе «зажравшихся» чеболей. Самый простой способ лишить человека всего. Именно этим способом и воспользовался отец Джисона в своё время, только другим путём, желая самостоятельно встать во главе «Хван Стилл Групп». Но немного просчитался, позабыв, что на каждого влиятельного есть ещё более влиятельный. А ведь Джисон всегда был умнее отца! Должен был справиться, зная все подводные камни предприятия и слабые места Ким Сынмина.       Убрав со своего пути брата, Джисон не планировал занимать его место. Он изначально желал просто уехать, оставив всё своему отцу. Неплохой вариант развития событий, когда все по-настоящему близкие в плюсе, а все обидчики повержены. Джисон верил. А вера всегда была для него главным двигателем прогресса. Конечную цель он видел ежедневно даже под прикрытыми веками и ждал. Ждал того момента, когда ему дадут отмашку. Если бы только Джун прислушался к Джисону ещё несколько недель назад, когда случился откровенный разговор с Минхо, ведь уже тогда смысла тянуть время больше не оставалось, всё могло бы сложиться иначе. Только теперь уже поздно.       Поздно сожалеть о провалившихся планах.       Поздно сожалеть о нереализованных мечтах.       Поздно сожалеть о совершённых ошибках.       Вся жизнь Джисона в последние несколько лет напоминала ему сплошное сожаление и разочарование. Эти чувства ежедневно расковыривали старые раны, на живую сдирая корки с чуть подживших участков, до крови и боли, до слёз, обиды и опустошения. Всё, что случилось в его жизни, — последствия его собственных поступков, его эгоизма и его любви. Последствия жадности и стремления иметь то, что хочется, а не то, что преподносит тебе сама судьба. Возможно, поступи бы он иначе, переступи бы через свои желания, сейчас он мог бы быть счастливым. Иметь любимую работу, близких друзей и по-настоящему любимого человека.       Только кому интересно довольствоваться тем, что тебе подкидывают, как собаке кость? Если человек не пытается изменить свою судьбу собственными руками — он самый последний глупец, который соглашается на жизненные подачки. Нужно уметь не просто быть благодарным за то, что уже имеешь, но и брать своё. Вырывать, выгрызать это зубами, пробивать стены и потолки, никогда не отступая от намеченной цели.       Отводя взгляд в сторону, Джисон кусает губы и анализирует собственные слова. То, что он только что рассказал вслух в этой комнате, почему-то больше не кажется логичным и правильным. Весь его план кажется самой глупой ошибкой, на которую может пойти обиженный, униженный и оскорблённый человек. Он мог бы давно бросить всё, послать всех к чёртовой матери и просто уехать. Потребовать развода и жить себе спокойно вдали от тех, кто его предал. Возможно, со временем прошли бы боль и ненависть. И сейчас отрицательными героями кажутся вовсе не Минхо с Сынмином, не Хван Хёнджин, а его собственные родители, настоявшие на браке. Он мог всё исправить, но не стал этого делать. Не захотел быть счастливым, не имея того, что он так страстно желал. Он просто сделал всё намного хуже, чем было изначально.       — Я не буду просить прощения, если вы этого ждёте, — сквозь зубы и злость на собственную жизнь говорит Джисон через пятиминутную паузу, так и не рискуя повернуться и посмотреть в глаза двум мужчинам, смотрящим на него. Сынмин, кажется, ни капли не удивлён. Но на лице Минхо читаются противоположные эмоции — непонимание, удивление, непринятие, словно правда даётся ему слишком тяжело. — Мне не за что просить прощения. Я в итоге ничего не успел сделать.       — Я и не жду от тебя этого, — спокойно отвечает Сынмин. Он встаёт со своего места и достаёт из внутреннего кармана пару конвертов. — Здесь твой новый загранпаспорт, так как со своим ты не выедешь из страны, — мужчина раскрывает первый конверт и кладёт на стол содержимое. — Пока ты тоже находишься под подозрением — твои подписи слишком часто мелькают в документах. В паспорте вложены билет до Испании и новая банковская карта. Куда ты направишься позже — решать только тебе. Но ты должен покинуть Корею как можно скорее. А здесь, — на столе оказываются бумаги из второго конверта, уже заверенные нотариусом, судя по печатям, — заявление на развод и согласие на передачу полной опеки над ребёнком Минхо.       — Но… — Минхо поднимается со своего места, хмуря брови. — Вы так просто всё решили за меня? И за Хёнджин-и? Кто-то подумал, что я должен сказать ребёнку? Разве так… Разве вообще так просто можно распоряжаться чужой жизнью?       — Его посадят, Минхо, — устало говорит Сынмин, разминая шею. — Ты этого хочешь?       — Нет…       — Тогда просто отпусти его. Так же, как я отпустил Хёнджина. Позволь ему начать жизнь заново. Позволь исправить ошибки, которых вы оба совершили уже достаточно.       — Я не соглашался, — зло вклинивается Джисон и подходит к столу. Берёт бумаги, быстро пробегает по ним глазами, вытаскивает из паспорта билет на самолёт, прищуриваясь, изучая дату и время отлёта, и кидает всё обратно на стол. — Мне не нужны ничьи подачки. Ты можешь ненавидеть меня, но выгонять из собственного дома и родной страны не имеешь права.       — Это не подачки. Я забочусь о тебе, пока у меня есть такая возможность, — слишком невозмутимо для всей ситуации слышится голос брата где-то позади. — К сожалению, запущенное тобой колесо Сансары уже не остановить, Джисон. И настоящие виновные обязательно понесут наказание. Уезжай. Как можно дальше уезжай, Джисон. Желательно, чтобы никто не знал куда. У тебя будут новое имя и новая жизнь. Но если нужна будет помощь…       — Я не собираюсь в этом участвовать, — срывается Минхо и тяжёлыми шагами быстро направляется к двери. — Даже слушать этого не хочу.       — Минхо, — зовёт Сынмин, но, не получая реакции, переходит на более серьёзный тон, который использует исключительно на работе. — Ли Минхо! Если ты не сделаешь этого, погубишь ещё три жизни. Джисона, свою и малыша Хёнджин-и. Подумай в первую очередь о нём. Одного Хёнджина ты уже потерял…       Минхо жмурится, чувствуя, как его разрывает изнутри, переполняя негодованием и злостью. Отчаяние и отрицание так глубоко въелось под кожу, что не позволяют даже мысленно допустить такой возможности развития событий.       Развод? Минхо уже сломал не только собственную жизнь один раз ради этого брака. Для чего тогда вообще всё это было нужно? Для чего Минхо переступал через себя в угоду родителям и бизнесу?       Побег? Но что сказать ни в чём не повинному ребёнку, который останется лишь с одним отцом? В тот момент, когда малыш наконец обрёл родителей и перестал быть зажатым, боясь каждого встречного, терять одного из них для мальчика будет слишком тяжёлым испытанием. Да, Хёнджин-и никогда не получал должного внимания и любви от Джисона. Но он успел привыкнуть ко второму папе. Они — семья. А разрушать этот хрупкий сосуд на глазах у детей — худшее, что могут сделать родители.       Всё же можно исправить, в конце-то концов! Даже если они в конечном счёте разведутся, Джисон сможет хотя бы навещать сына. Нет ничего невозможного, тем более для Ким Сынмина. Нет ничего такого, чего нельзя было бы искупить.       Пусть у них никогда не было любви. Пусть их брак был наполнен ложью и, как оказалось, намного больше, чем Минхо себе представлял. Но они были друзьями, как он считал все эти годы. Стали близкими настолько, что доверяли даже самые страшные скелеты в шкафу, кроме одного. Или Минхо только так казалось? Так ли оно сейчас, когда все карты раскрыты? Когда каждый показал свой блеф и свою истинную сущность. Когда без лишних вопросов стало понятно — кто здесь победитель, а кто — побеждённый.       Сжимая ладонью ручку двери, Минхо чувствует, как трясётся всем телом. Странно, но его раньше никогда не накрывало панической атакой. Он усмехается, в моменте понимая, что это его карма. Испытать всё то отчаяние, которое когда-то испытывал Хёнджин. Возможно, это всё же из-за ребёнка. Из-за родительского инстинкта и искренней любви, заставляющих желать и давать малышу всё самое лучшее, чтобы он ни в чём не нуждался.       А в то же время… Минхо никогда не хотел быть эгоистом. Он всегда желал и до сих пор желает Джисону счастья, хоть и поступал с ним, как последняя сволочь. Предавал, изменял, но продолжал улыбаться в глаза.       Каждый заслуживает своё место под солнцем. Заслуживает любви, уважения и признания. И Минхо не имеет права отказать Джисону в том, чтобы стать счастливым.       Не оставляя себе шанса передумать в последний момент, Минхо разворачивается и быстрыми шагами доходит до стола. Хватает бумаги, на которых цветными стикерами выделены места для подписи. Заявление о разводе: подпись супруга Ли Минхо. Импульсивно он хватает ручку и оставляет размашистую, витиеватую роспись на двух экземплярах, сразу откидывая бумажные листы в сторону. Заявление о передачи опеки — подпись, дата, согласие на отказ от алиментов.       — Я свободен? — шипит Минхо, пятясь назад и отводя взгляд в сторону.       — Да, — отвечает Сынмин и снова собирает разбросанные документы.       — Спасибо, — на последок с болью в голосе слышится уже у двери. — Спасибо, что ещё раз распорядились моей жизнью. Спасибо, что напомнили мне о том, что я не вправе принимать собственные решения в вашей семье.       Дверь с громким хлопком закрывается, а из коридора доносятся громкие, местами сбивающиеся с ритма шаги. Сынмин прикрывает глаза, с сожалением качая головой. Полгода назад он был бы счастлив увидеть такого сломанного Минхо своими глазами. Был бы рад знать, что этот человек, который пользовался беззащитным Хёнджином, как игрушкой, только в угоду собственным желаниям, наконец-то испытывает боль. Тот, кто не способен принять реальность и свои обязанности, слаб и падок перед искушениями — не заслуживает понимания и уважения. Но сейчас почему-то Сынмин испытывает к Минхо сочувствие. Те чувства, которые он успел прочитать в его глазах, переживания за моральное состояние ребёнка, ставшего светлой частичкой в их жизнях, переворачивают весь привычный образ бывшего соперника.       Минхо больше не видится эгоистом. Теперь Сынмин знает, как сильно может любить этот человек и на что может пойти, ради счастья другого. Возможно, он и правда любил Хёнджина? Чисто и искренне. Нет, Минхо не стал для Сынмина другом. Не стал близким родственником. Но он за несколько минут стал тем, кто способен переступить через собственные принципы, обиды и предательство. Перетерпеть боль, проглотить её и выплюнуть. Даже после всего услышанного Минхо готов был принять Джисона. Хоть это и не оправдывает его собственных поступков.       — Необходима твоя подпись, — через пару минут задумчивого молчания говорит Сынмин и протягивает документы брату.       Джисон берёт бумаги трясущимися руками, смаргивая слёзы, но не отводит взгляда от двери. Где-то глубоко внутри загорается надежда на последний шанс. Шанс всё исправить здесь и сейчас. Если бы Минхо вернулся… Наверное, стоило попросить бы прощения. Но ревность — слишком страшное чувство, не поддающееся никакой логике и анализу. Оно делает людей агрессивными, импульсивными и последними глупцами. А едкое желание мести окончательно лишает здравого рассудка. Поступок Джисона не оправдывает ни лжи, ни измен в их отношениях. Но он увидел то, что не замечал ранее. Возможно, у них могло бы всё сложиться иначе…       — Самолёт завтра в семь? — тихо спрашивает Джисон.       — Да. Собери всё самое необходимое на первое время. Средств на карте достаточно, чтобы ни в чём себе не отказывать. У тебя есть время до утра. Попрощайся с семьёй. Не исчезай молча, прошу тебя. Без истерик просто поговорите. Найдите общее решение, чем объяснить ребёнку твой отъезд. Завтра в пять утра тебя будет ждать мой водитель у ворот. Я пойду, Джисон. Обещал Хёнджин-и поиграть с ним немного, — говорит Сынмин, похлопывая брата по плечу и, разворачиваясь, выходит из кабинета, оставляя Джисона наедине с собой.