Choose you. Always.

***

Beethoven — Fur Elise       — Это что? Кладовка? — хихикает маленький мальчик, чьи чёрные короткие волосы снова забавно торчат в разные стороны, а чёрные большие глазки загораются искрой веселья, но почему-то не улыбаются. Зато тянутся в улыбке смешные, большие и постоянно влажные губки. Но большее внимание привлекает маленький аккуратный нос-пуговка. Детская ладошка сама тянется к кончику носа и игриво тычет в него, отчего мальчуган забавно его морщит и смеётся тонким заливистым голосом.       — Тихо ты! — хохочет второй мальчишка, чуть помладше и пониже, из-за чего, сидя на полу крошечной комнатки, заполненной пыльными, мелкими музыкальными инструментами и прочей атрибутикой, приходится смотреть снизу вверх, и убирает ручку с маленькими пальчиками от чужого носа. — Иначе нас сразу же найдут. Вот весело тогда будет…       — Ну и гадина же она, да? — недовольно шипит первый ребёнок и смотрит на сидящего рядом крошку, с такими же, как у него, чёрными густыми волосами, глазами цвета какао и острыми губками, словно аккуратный бантик. Его пухлые щёчки хочется помять своими пальчиками, а ещё обнять и пожалеть своего друга из музыкального класса. — Она снова ударила тебя?       — Да! — хныкает второй и потирает свои пальцы, показывая на них и проходясь по покрасневшим и распухшим детским суставам. — Вот тут стукнула! Представляешь? Как же больно было!       — Давай подую! — подхватывает первый и берёт в свою ладошку чужую, заботливо дуя пухлыми губками на костяшки крошечных пальчиков. — Опять до клавиши не дотянулся, да?       — Ага, — обиженно шепчет второй. — Прям своей линейкой… Я же не виноват, что не могу этого сделать! Ненавижу фортепиано!       — Хочешь, я скажу папе? Её обязательно накажут, честное слово!       — Не надо, — отрицательно махает головой ребёнок. — Не хочу ябедничать.       Картинки сменяются одна за другой. Перед глазами вспыхивают старательные руки, местами в синяках и забинтованных ссадинах, умело перебирающие клавиши фортепиано. Руки смазываются неясными пятнами, превращаясь уже в сверкающий Фонтан Радуги и голубую сахарную вату на его фоне. Мелькают многочисленные букеты цветов, бесконечный поток плачущих людей, похоронные венки с огромными белыми лентами. А затем всплывает огромная палка и раздаётся оглушительно-громкий детский крик.

***

      Крик оказывается более, чем реальным. В холодном поту Феликс вскакивает на своём матрасе, где по обычаю спит лицом к стене, и зажимает собственный рот руками. Он не видел ни единого сновидения вот уже больше года, ведь каждый раз это доводит до очередной панической атаки. Феликс специально выматывает себя работой, чтобы сил, кроме как упасть на спальное место, больше ни на что не оставалось. Но всё происходит снова… Ладно, на этот раз сон оказался более-менее спокойным. Просто Феликс успел вовремя проснуться.       На часах семь утра, и за окном уже распогодилось. Яркий солнечный свет заполняет практически пустую комнату и жарит неприкрытые одеялом ноги в коротких шортах. Постельного белья у Феликса не водится, он по привычке спит на голом матрасе, а единственный плед пришлось вчера отдать случайному спутнику, который так и не назвал своего имени. Да и чёрт с ним! Феликс уже расплатился за проявленные заботу и помощь, предоставил кров на дождливую ночь. Перед тем, как уйти спать, незнакомца он проинструктировал, чтобы захлопнул дверь, когда соберётся уходить, так что проблем и дополнительной головной боли быть не должно.       На завтрак времени уже не остаётся, да в принципе в холодильнике и нет ничего такого, чем можно быстро перекусить. Феликс сделает это на работе, просто попросит у бариста стакан чая и что-нибудь из выпечки за вчерашние единственные чаевые. После быстрого душа он вытаскивает из шкафа единственные рубашку и брюки. Почему-то сегодня хочется выглядеть хорошо и опрятно, воплотив тот образ маленького мальчика, постоянно выряженного в отглаженный костюм и начищенные туфли. Но утюжить шмотки уже некогда, поэтому, пригладив ладонями местами мятую рубашку, решает, что и так сойдёт. Перед выходом Феликс заглядывает на кухню, чтобы захватить с собой новый блистер успокоительных, которые вчера так невовремя закончились.       Добраться до полки с лекарствами не представляется возможным, ведь посреди кухни развалился высокий парень, волосы которого разметались по импровизированной подушке в виде свёрнутого пледа. Вот же неженка! Спать ему, значит, неудобно было? На пару минут Феликс так и застывает, рассматривая незнакомца, стоя в дверном проёме.       Задравшаяся за ночь майка демонстрирует участок обнажённой кожи идеального пресса. Длинные ноги чуть согнуты в коленях, а между ними покоится изящная рука. Вторая ладонь поднята к лицу, и кончик пальца лежит на нижней губе, слегка оттягивая её, делая тем самым ещё пухлее. То неспокойный лоб хмурится, то приподнимаются брови в удивлении. Ему явно снится какой-то хороший сон, судя по лёгкой улыбке на расслабленном лице. В таком виде парень напоминает ребёнка, заснувшего в случайном месте. Феликса моментально переносит в свои утренние сновидения, и пальцы непроизвольно чешутся от желания дотронуться до кончика идеального носа.       От внезапного порыва Феликс себя одёргивает, мотая головой. Время идёт, и если он задержится ещё хоть на пару минут, то точно опоздает на работу. А тогда придётся снова выслушивать от управляющего, какой Феликс безответственный и непунктуальный. Добравшись на носочках до навесного шкафа, он хватает новую упаковку успокоительных и быстро выбегает из квартиры, по привычке закрывая её на ключ, и торопится до небольшой кофейни, расположенной в двух кварталах от его дома.       Без одной минуты восемь удаётся добраться до заведения. Столпотворение пешеходов максимально усложнило обычно быструю дорогу до работы. В принципе, оно и не удивительно, — за ночь некоторые районы затопило, и многие просто не смогли выехать на личном транспорте из дворов. Но и это не страшно, ведь к вечеру от выпавшего уровня осадков под палящим солнцем ничего не останется. Ворвавшись в кофейню, Феликс быстро хватается за рабочий фартук, повязывая его на шее и талии, и приглаживает растрепавшиеся во время бега волосы.       — Ты снова опоздал, — слышится злой и раздражающий голос позади, доводящий до противных мурашек на руках, а парень недовольно фыркает.       — Без одной минуты всего. Я пришёл вовремя, — низким голосом отвечает Феликс. Только с управляющим он позволяет себе разговаривать таким тембром на работе. Этот бесящий, не в меру упитанный мужик, лицо которого постоянно блестит подкожным жиром, никогда не скупится в оскорблениях.       — Ты должен был быть здесь минимум за пятнадцать минут. И меня не интересуют твои причины, почему ты снова приходишь не вовремя. Говорили мне, не брать тебя! Почему не послушал только? Пожалел на свою голову…       — Мне не нужна ничья… — срывается Феликс. Но его останавливают тёплые и дружелюбно-нежные руки на плечах.       — Ну всё-всё, Коннор, — мирно просит стоящая позади девушка. — Он и правда пришёл вовремя! Чего срываешься? Клиентов всё равно в ближайший час можно не ждать.       — Не лезь не в своё дело, Миранда! — выплёвывает управляющий и, бросив последний гневный взгляд, удаляется прочь.       — Ты в порядке? — спрашивает девушка, обходя Феликса. — Не обращай на него внимание! Ты же знаешь, каким он бывает. Сделать тебе чай?       — Спасибо, — соглашается Феликс. Миранда всегда создаёт впечатление доброго и отзывчивого человека. В её глазах нет ни капли сочувствия или жалости, и это радует его. Он ненавидит, когда его жалеют. Эти чувства хочется запихнуть любому человеку куда подальше и поглубже, или вбить кулаком или коленом в самое чувствительное местечко.       Рабочий день проходит, как и любой такой же день. Приходится натягивать счастливую улыбку, выглядеть приветливым и осыпать клиентов приятными словечками и пожеланиями «хорошего дня», которые порой приходится репетировать перед зеркалом. Феликс знает, что это не работа его мечты — ходить с подносом, приносить посетителям кофе и лёгкие перекусы. Да, другой работы пока найти не удаётся, учитывая, что и образования как такового у него не имеется. С трудом удалось только окончить католическую школу в детском доме, чтобы поскорее оттуда сбежать, куда глаза глядят.       С чаевыми в течение дня по нулям. Клиентов с самого утра оказывается слишком много, но толку от них никакого, каждый просит сдачу, не оставляя ни единого доллара. Коннор несколько раз за день порывался снова отчитать за неуважение к посетителям, будто от Феликса что-то зависело. Мышцы худых щёк от постоянно натянутой улыбки к вечеру уже начинает сводить. Но сегодня планируется день выплаты недельной зарплаты. Всем, кроме Феликса.       — Ничего не знаю, — цедит управляющий, закрывая кассу. — От тебя только одни убытки и никакого дохода.       — Но… Я не собираюсь работать здесь за «спасибо»! — вскипает Феликс. Ему необходимо хотя бы оплатить врача и новые препараты. Он слишком долго ждал этого дня. — В том, что нет чаевых, нет моей вины! Значит пекарь работает не должным образом!       — Поговори мне тут, щенок! — Коннор краснеет на глазах, щёки в миг покрываются алыми пятнами с вкраплениями капилляров, а во взгляде мечется злость и ненависть. — Кто разбил стакан на прошлой неделе? Я что, из своего кармана должен оплачивать твои косяки?       — Стакан разбил клиент, — успокаивающе подхватывает Миранда. — Не будь козлом, Коннор. Отдай парню зарплату.       Если бы не Миранда, всё заканчивалось бы куда плачевнее каждый раз. Ведь каждый раз этот мерзкий толстяк пытается убедить Феликса, что это он обязан Коннору за то, что ему предоставили работу и до сих пор держат на месте, учитывая его дрянной характер и кривые руки. Он обязан за бесплатные чашки чая и неудавшуюся выпечку, которую нельзя было предлагать клиентам. Обязан за постоянно урезанную зарплату и сам виновник этой личной неприязни управляющего.       Феликс не первый день работает в богом забытой кофейне, расположенной в одном из спальных районов, куда точно не заглядывают те, кто, не задумываясь, оставляют чаевые. Не первый раз он думает о том, что можно было бы сменить работу, если бы только была возможность и перспективы. Но воспитаннику детского дома-интерната для сложных подростков, ещё и без какого-либо образования, не светит ни одно приличное заведение.       Выданной зарплаты хватает только на одну пачку необходимого успокоительного. Оставшейся мелочи должно хватить и на несколько пачек рамёна быстрого приготовления. В ближайшую неделю Феликс с голоду не умрёт, а если нужно будет, возьмёт подработку в небольшом магазинчике недалеко от дома. В ночные часы там всегда мало грузчиков, а юные девушки-продавцы самостоятельно не справляются с крупными поставками, так что договориться особых проблем не составит.       Уставший, вымотанный и раздражённый до предела Феликс с трудом доносит собственные ноги до своей квартиры. Жильё, кстати, досталось после выпуска из дома-интерната по какой-то социальной программе за хорошие оценки в аттестате. Из его личных вещей Феликс перевёз туда только свой грязный, местами протёртый матрас. Спальное место, которое помнило вместе с ним самые тяжёлые моменты его юности. Которое впитало в себя не одну каплю крови с разбитых губ и костяшек рук.       Красть из квартиры Феликса в прямом смысле слова нечего. Поэтому он и не переживал на протяжении всего дня, что его случайный знакомый просто должен был захлопнуть входную дверь перед уходом. Впереди пара выходных, значит можно будет отоспаться. Но какого же сейчас удивление Феликса, когда, дёрнув ручку, он понимает, что та не поддаётся. Дверь закрыта на замок. Медленно анализируя, что произошло утром, Феликс достаёт из кармана ключ, который свободно поворачивается в замочной скважине. Входя в квартиру, он испуганно осматривает коридор, заглядывает в единственную жилую комнату и подпрыгивает на месте. Стоило только прикрыть за собой дверь, из-за угла кухни выходит он. Сонный, слегка помятый, но даже в таком виде незнакомец выглядит идеально.       — Ты не ушёл? — недовольно спрашивает Феликс, переходя на свой фирменный бас. Он понимает, что сам и накосячил, закрыв входную дверь, которую можно открыть только ключом даже с внутренней стороны.       — Хотел бы я уйти, — усмехается Хёнджин. — Даже думал из окна вылезти, второй этаж всего.       — Что остановило? — невозмутимо уточняет Феликс.       — Дурак… — шипит парень, щуря слегка опухшие глаза. — Иди есть, я ужин приготовил.       — Только… только не говори, что потратил последнюю пачку рамёна! — Феликс быстро забегает на кухню. И — да, хренов идиот конечно приготовил единственную пачку, которую Феликс приберёг на послезавтрашний день. Ведь в выходной о чае с выпечкой можно не мечтать, а на завтрашний день он прихватил с собой пару слегка помятых круассанов.       — А у меня был выбор? Я был готов слона сожрать! Еды двое суток не видел, — жалуется Хёнджин и раскладывает по тарелкам сваренный, аппетитно пахнущий, но с виду не слишком прельщающий ужин.       — С тебя новая пачка! — Феликс бесцеремонно тычет пальцем в нового знакомого.       — Сейчас поужинаем, и я схожу в магазин. Хорошо? — примирительно отвечает Хёнджин.       И он действительно идёт в магазин, расположенный в соседнем квартале. Не потому, что хочет вернуть истраченную пачку рамёна, а потому, что хочет отблагодарить Феликса за его гостеприимство. А ещё хочется о нём позаботиться. Хёнджин, честно, не шарился по квартире. Но в поисках хотя бы одного печенья, яблока или пакетика растворимого кофе, в шкаф и холодильник он всё-таки аккуратно заглянул и не обнаружил там ничего, кроме огромной коробки с лекарствами и лапши быстрого приготовления.       Внезапный порыв заботы заставляет накладывать в корзину всё, что только попадается на глаза. Хёнджин никогда не отличался бережливостью, ведь пользовался в основном только кредиткой отца или мужа. Вырученные средства за несколько проданных картин он никогда не считал собственным доходом. И сейчас без зазрения совести готов потратить свои небольшие, по его собственным меркам, накопления на банковской карте.       — Ну и что это, блять, такое? — хрипит возмущённо Феликс, уставившись на пять с трудом дотащенных до квартиры продуктовых пакетов. — Ты нахера это всё притащил сюда? «Одна пачка рамёна» тебе о чём-то говорит вообще?       — Считай это моей благодарностью за крышу над головой на прошлую ночь, — спокойно отвечает Хёнджин, водружая пакеты на кухонный стол и разбирая всё по полочкам и холодильнику.       — Это не благодарность! Это самая настоящая ебучая жалость! Меня не надо жалеть, ты понял? — Феликс чувствует непреодолимый порыв врезать обидчику. Так, как он делал это все свои юношеские годы. Чтобы костяшки разбить о чужие зубы, выбить парочку, но показать, что он сильнее многих. Что он справится сам.       Хёнджин, слегка опешивший от такой реакции, поднимает удивлённые глаза на хозяина квартиры. Жалость? Этого чувства Хёнджин точно не испытывал за последние сутки. Точнее, испытывал, но только к себе самому, а никак не к Феликсу. Только невысокий, хрупкий настолько, что страшно даже просто дотронуться рукой, парень смотрит на Хёнджина диковатыми глазами, гневно рассматривая его, будто убить готов. Почему-то становится страшно, но желание обнять этого человека всё равно пересиливает переживания и обиду.       — Дурная твоя башка, — Хёнджин в смятении покачивает головой, будто не может поверить в слова Феликса. Ранимый с виду, но такой агрессивный внутри… Что же с ним могло случиться, если этот светлый парень стал таким? Но сейчас не время для расспросов, да и лезть в душу практически незнакомцу кажется дурным тоном. — Жалко мне было только себя. Боялся, что не дотащу это всё до квартиры и останусь лежать где-нибудь посреди улицы. Там же жара адская!       — Олд Бастард? — удивляется Феликс, выуживая из пакета замеченную бутылку красного вина. — Неплохо, конечно. Но стоит оно, как две мои месячные зарплаты.       — Единственное, что было из приличного, — спокойно пожимает плечами Хёнджин и возвращается к первоначальному занятию. — Выпьем?       — Сразу предупреждаю, у меня бокалов нет! — уточняет внезапно просиявший Феликс, принявшийся откупоривать бутылку единственной в квартире вилкой.       Продукты разобраны, хоть и не без возмущений под руку. На стареньком матрасе оказывается очень удобно лежать, раскинув ноги и руки в разные стороны. Вечер уже давно опустился на город, а в маленькой комнате внезапно уютно и без включенного света. Лишь отблески ярко сверкающей луны, походящей на хрустальный шар, и миллионов мерцающих звёзд освещают квартиру, где двое парней пытаются допить единственную бутылку вина, морщась от вкуса красного сухого.       Алкоголь, принятый практически на голодный желудок, уже слегка расслабил тело и заставляет улыбаться даже такой сомнительной гармонии и чувствовать себя хорошо. В моменте кажется, что Хёнджин наконец-то дома. Будто он должен был очутиться именно здесь рано или поздно. Будто он нашёл своё место в жизни под палящим солнцем, о котором так долго мечтал. Только сейчас солнца нет, оно зашло за горизонт, но успело подарить ему несколько тёплых мгновений за сегодняшний вечер.       — Ты католик? — внезапно спрашивает Хёнджин, передавая последнюю сигарету, найденную на полке плательного шкафа.       — В смысле? — хмурясь, уточняет Феликс и глубоко затягивается, выпуская изо рта дым, после чего сразу делает пару глотков крепкого вина.       — Видел у тебя Библию на полке. Я не шарился, правда, — тут же приподнимается Хёнджин с извиняющимся взглядом. — Просто заняться было нечем.       — Больше нет, — тихо отвечает Феликс и передаёт бутылку вина в руки своего гостя. — Если бы Бог существовал, мир был бы куда лучше.       — И правда, — подтверждает Хёнджин. Лежа вот так, макушка к макушке, на душе становится спокойно. А разговор практически ни о чём заставляет забыть все свои проблемы, оставить в прошлом всю боль, которую ему когда-то причинили близкие люди, или он сам. Бога нет. Есть только то, что реально именно сейчас. — А как тебя занесло в религию? Сейчас не то время, чтобы вот так верить.       — В детском доме выбора как-то не было, — говорит Феликс, снова глубоко затягиваясь и смотря на истлевшую до середины сигарету. — Либо веришь, либо тебя бьют, пока не поверишь.       — Прогрессивно, не спорю, — грустно констатирует факт Хёнджин и устало прикрывает глаза.       — Так как, говоришь, тебя зовут? — Феликс заинтересованно поворачивается к своему гостю, имени которого так и не узнал, и протягивает ему окурок, позволяя затянуться из его рук.       — Никак, — сразу же отвечает Хёнджин, слегка кашляя от горечи в горле. — Я больше не хочу носить старое имя. Ничего хорошего оно мне не принесло.       — Как у тебя всё просто, — усмехается Феликс. Он ложится обратно, снова касаясь чужой макушки своей.       — Надоело это «сложно». Не хочешь выбрать для меня новое имя? Я любое приму.       — Ты странный. Знаешь меня всего один день и предлагаешь выбрать тебе имя.       — А как будто всю жизнь… — тихо шепчет Хёнджин, улыбаясь только уголками губ.       — Что? — Феликс приподнимается на матрасе, упираясь на свои локти. Этот парень кажется максимально странным. Выглядит, как модель, воспитан и, судя по всему, образован, не обделён финансами, но всё равно лежит рядом с Феликсом, словно это его не смущает. Словно ему не противно находиться рядом с тем отбросом общества, коим практически все вокруг считают Феликса.       — Что? — подхватывает Хёнджин, улыбаясь Феликсу, который выглядит удивлённым, смущённым, и не скрывает во взгляде непонимания и, отчасти, даже осуждения. Становится даже неловко, а все собственные проблемы кажутся высосанными из пальца и выдуманными на пустом месте.       В тишине ночи, нарушаемой только дыханием двух едва знакомых людей, но нашедших за несколько часов общения родственную душу, хочется остаться навсегда. Словно все былые проблемы больше никогда не напомнят о себе, а все невзгоды впредь будут обходить стороной.       Сигарета, как и бутылка вина, заканчиваются слишком быстро. Они ещё не поговорили. Не задали друг другу все интересующие вопросы. Не успели установить границы дозволенного в дружеском общении. Хочется продлить эту ночь, остановить время и сохранить этот момент в глубинах памяти. Хёнджин впервые чувствует, как что-то тёплое, тягуче-приторно-сладкое, словно патока, заполняет его израненную душу. Согревает сломанное сердце, залечивает все внутренние ссадины, затягивает и сглаживает давние шрамы. Возможно, так и чувствуется счастье?       — Ты падал когда-нибудь? — внезапно спрашивает Феликс.       — О, постоянно, — смеясь, отвечает Хёнджин. — Всё детство, наверное.       — Я не об этом, — Феликс отрицательно мотает головой, продолжая свой вопрос: — Ты падал, как человек? Тебя жизнь бросала на самое дно? Чтобы кости в щепки и мысли в песок?       — Ага, — соглашается Хёнджин. — Кажется, сейчас именно так и происходит.       — Мне в Воскресной школе рассказывали об ангеле Самаэле, — продолжает Феликс задумчиво. — Он захотел быть свободным от Бога. Даже быть равным ему. Но его низвергли. Жалкое, наверное, зрелище…       — Ты про Люцифера что ли? — усмехается Хёнджин.       — Да, он самый. Но Самаэль звучит поэтичнее, тебе не кажется?       — Самаэль… — тихо тянет Хёнджин это имя, прощупывает каждую букву, будто смакует на губах и языке. — Хм, действительно лучше.       — Тогда, может, Сэм? — спрашивает Феликс, приподнимая вопрошающе бровь.       — Хочешь сказать, я был любимчиком, но захотел большего, и меня кинули в Ад? — смеётся Хёнджин, радостно смотря на улыбающегося ему Феликса.       — Ну да. Ты в Австралии! Тут, судя по цифрам на термометре, самый настоящий Ад на Земле.       — Ну… Сэм, значит Сэм. Мне нравится, — довольно отвечает Хёнджин. Сэм. Хван Сэм. Да, ему действительно нравится. И тут же загорается новой идеей. — Поможешь мне волосы перекрасить?       — А ты… не хочешь остаться со мной? — смущаясь, уточняет Феликс, пряча свои глаза.       — Если ты этого хочешь, то я останусь, — Хёнджин Сэм тянется к чужим волосам и ерошит их длинными изящными пальцами.

***

      На ужине в доме семьи Хан, как и обычно, слишком много гостей. Из такого события, как усыновление ребёнка любимым сыночком, двоюродная тётка Ким Сынмина не отказала себе в удовольствии и не поскупилась устроить самый настоящий «Пир во время чумы». Когда бизнес родителей не ладится; родной сын практически открыто выводит прибыль, принадлежащую не ему, на сторонние счета; а брачные отношения всех трещат по швам, именно так и видится Сынмином это торжественное мероприятие.       Находясь в переполненном шумом и гамом банкетном зале, скромно держа в руках бокал шампанского, Сынмин мечтает лишь о том, когда можно будет вернуться к себе домой. Ему нечему радоваться и некому желать счастья здесь. Всё происходящее является самым настоящим спектаклем и фарсом, ведь Сынмин уверен в главном — никому этот несчастный ребёнок на самом деле не нужен. Ни Хан Джисону, сияющему этим вечером, как новенькая вона; ни Ли Минхо, который, кажется, чувствует себя здесь не лучше, чем сам Ким Сынмин.       Накануне вечером, чтобы хоть как-то успокоить свою тревожность, пришлось допоздна заниматься рабочими вопросами. Ведь Хёнджин так и не вышел на связь за последние несколько дней. Сынмин обзвонил все возможные отели Сиднея, но положительного ответа, который смог бы его удовлетворить, не получил — нигде пока ещё его законного мужа не нашли в списках постояльцев. А значит, остаётся только ждать, думать, переживать и надеяться на хорошее. По крайней мере, его банковская карта, судя по выписке, остаётся активной.       Через несколько часов нахождения в самом эпицентре напускной пафосности и высокомерия Сынмин уже собирается незаметно покинуть мероприятие. Никто и не заметит, что его больше нет на вечеринке. Свой подарок он уже оставил в основном зале, а знакомых и родственников, с которыми можно было скоротать время за интересной беседой, в доме Хан не бывает. Единственным спутником на семейные праздники всегда оставался Хёнджин, который слишком часто от их посещения отказывался. Зато было хоть что-то светлое, когда на протяжении всего вечера Сынмин мог думать о том, как вернётся домой к любимому человеку.       Сегодня Сынмину возвращаться не к кому. Его ждёт только пустой особняк Хван или такая же пустая и холодная квартира в самом центре Сеула. Ни то, ни другое его не радует. Если бы только Хёнджин связался с ним и успокоил. Знать бы, что с ним всё в порядке…       Впрочем, незаметно покинуть праздник Ким Сынмину не позволяет Ли Минхо, намеренно шагающий к нему, завидев у заднего выхода из дома на парковку. Оглядевшись по сторонам, убедившись в отсутствии лишних глаз и ушей, Минхо напрямую задаёт единственный вопрос, волнующий его:       — Где он?       — Понятия не имею, — спокойно отвечает Сынмин. — Испарился, растворился, исчез. Тебе что больше нравится?       — Я удивляюсь твоему спокойствию, — шипит Минхо, зло прищуривая глаза. — Тебя совсем не волнует, что с ним?       — Уверен, что он в порядке. Ведь, чем дальше от тебя, тем ему лучше. — Сынмин делает шаг вперёд, собираясь наконец выйти на свежий воздух, но его задерживает мужская рука, крепко обхватившая запястье.       — Я всё равно его найду! — зло кидает Минхо. — С твоей или без твоей помощи!       — Если у меня не вышло, думаешь, что у тебя получится? — смеётся в лицо мужчине Сынмин. — Не прыгай выше головы, Минхо. Выше меня не прыгнешь. Никогда.       — Он исчез из-за тебя! И от тебя прячется!       — А из-за меня ли, Минхо? Не я ломал ему жизнь столько лет. Не я играл на два фронта. И не я всё ещё хочу обладать им, как игрушкой или своей собственностью. Твоя одержимость перешла все границы. Именно поэтому он уехал. Оставь его в покое и занимайся своей «семьей».       — Не трогай мою семью, — Минхо с силой напрягает ладонь на чужой руке, будто хочет сжать в кулак.       — А то что? — снова смеётся Сынмин. — Боишься, что любимый муж узнает, какой ты на самом деле? Эгоист? Собственник? Жаль ребёнка только, он ни в чём не виноват. Как и Хёнджин. Варитесь в этом котле, раз вам обоим с Джисоном так нравится. Я больше терпеть это не намерен.       Сынмин вырывает руку из крепкой хватки и выходит на улицу, грозно шагая по брусчатке с громким стуком каблуков о каменную поверхность. Холодный порыв ветра усмиряет подступивший жар к лицу от напряжения и злости. А свежий воздух позволяет дышать полной грудью, с трудом игнорируя подступивший ком к горлу.       — Ты не понимаешь ничего, — кричит Сынмину вслед Минхо. — Я люблю Хёнджина! И всё равно найду его! Хочешь ты этого или нет…       — Какие громкие слова! — отвечает Сынмин, разворачиваясь к дому лицом. — Пока Джисон не слышит, можно и поиграть в верного любовника? Ищи, раз так хочешь. Всё равно бесполезно. Передай мужу мои поздравления. Надеюсь, не до скорой встречи, Минхо!