Choose you. Always.

      Хван Хёнджин всегда любил утро. В особо тяжёлые дни, когда уже нервная система дала сбой, а уснуть становилось всё сложнее без успокоительных, он часто встречал рассвет и наслаждался видом из неприкрытого шторами окна. В такие моменты он даже не пытался винить за свою несчастную участь Сынмина, ведь так мог лицезреть всю прелесть ранней зари, ловить первые солнечные лучи с медленно розовеющего неба и просто думать. Именно рассвет — лучшее время, чтобы поддаться собственным мыслям, размышлять об основах мироздания и смысле существования всего живого.       Где-то в глубине души Хёнджину до сих пор хочется находиться в своей постели, нежиться под мягким одеялом, зарыться носом в пуховую подушку и мечтать так, как мечталось в далёкой, как сейчас кажется, юности. Но эту ночь он проводит на чужом матрасе, слушая рядом нервное сопение Феликса, отвернувшегося спиной к нему и свернувшегося калачиком.       Пожирающая тьма медленно рассеивается, в небе постепенно потухают сияющие звёзды, а за ними тает в белеющей мгле серебристый лунный диск. Целую ночь Хёнджин размышлял о том, что неплохо бы начать искать работу, ведь собственных сбережений надолго не хватит, а пользоваться «дивидендами» по-прежнему не хочется. Да и свою мечту, стать наконец полезным для этого мира и найти своё предназначение, Хёнджин теперь может осуществить без запретов и препятствий.       Жизнь с Феликсом складывается не такой, какой её представлял себе Хёнджин. Прошёл уже месяц совместного проживания, но Феликс до сих пор остаётся колючим и кусачим снаружи, часто ворчит и напрочь отказывается есть ужины, заботливо приготовленные для него перед возвращением домой после работы. Хёнджин на эмоциях даже пару раз за последние дни задумался, зачем он вообще согласился остаться здесь, в этой маленькой и полупустой чужой квартире. Но по какой-то неизвестной причине жизнь в одиночестве, в отеле или в отдельном съёмном жилье, кажется более удручающей перспективой.       Хочется остаться рядом с Феликсом, ведь Хёнджин видит нечто большее. Феликс стал таким — отталкивающим, иногда чересчур агрессивным и дерзким — не по собственной воле. Его заставила жизнь, пусть подробностей Хёнджин ещё не знает. Ему хочется быть другом и поддержкой для Феликса. Его тянет к этому парню, как к магниту, как к собственной противоположности. И если Хёнджин выглядит начищенным до блеска, но скрывающим только тьму, то Феликс наоборот — мрачный снаружи, прячущий жизнетворящий свет внутри себя.       Хёнджин верит, что сможет дать Феликсу то, чего ему самому не хватало долгие годы — тепло, уют и доверие. А в такие моменты, когда после очередной бутылки вина Феликс превращается в мягкого и улыбчивого человека, резко контрастирующего с напускной дерзостью и агрессией, Хёнджин готов уверовать во всё на свете, что у него рано или поздно получится достучаться до нового друга.       После подобных посиделок Феликс не пытается прогнать Хёнджина на выделенное «спальное место» на кухне и позволяет остаться вместе с ним на старом, грязном, но мягком матрасе, после которого спина не так болит по утрам. И Хёнджин благодарен своему соседу даже за это редкое доверие к своей персоне. В этот раз Феликс заснул, когда они снова лежали макушка к макушке и разговаривали буквально ни о чём с улыбками на лице, расслабленными и счастливыми. Правда потом отвернулся к стене, напрягся всем телом, свернувшись в позу эмбриона и обхватив колени руками, словно обиженный ребёнок.       В момент, когда утренние сумерки постепенно начинают сменяться приглушённым светом, Феликс неосознанно разворачивается к Хёнджину и импульсивно хватается во сне за его руку. Этот жест напоминает попытку удержаться на плаву, спастись, цепляясь за последнюю соломинку. В маленьких ладонях оказывается столько скрытой силы, которой Хёнджин не ожидал от хрупкого, худого, спящего Феликса. В слабо светящейся утренней дымке чистое, ничем не скрытое лицо напоминает Хёнджину те самые первые солнечные лучи, сияющие каплями веснушек, рассыпанных на бледной матовой коже.       Он засматривается на умиротворённого Феликса и улыбается, чувствуя переполняющие душу тепло и безмятежность. Смотрит на подрагивающие во сне веки, скользит взглядом по искусанным, местами потрескавшимся, губам, приоткрытой ключице, обнажённой слегка спавшей с плеча футболкой, а затем останавливается глазами на аккуратных, отчасти детских кистях, которые обхватили его запястье. В душе проносится чёткое ощущение дежавю, будто руки эти Хёнджин когда-то держал в собственных ладонях, пытаясь в далёком и уже забытом прошлом отцепить от заплаканного лица.       Поддавшись внутреннему порыву нежности, Хёнджин вытаскивает из-под головы плед, который не первую ночь служит ему подушкой. Краем махровой ткани он заботливо укрывает худые ноги Феликса и, слегка наклоняясь над ним, подминает под бока, параллельно поправляя ворот съехавшей майки на плече. Именно в этот момент Феликс, чувствуя на себе чужие руки, быстро реагирует в полусонном состоянии и бьёт с размаху в первое попавшееся место нарушителя личных границ.       Этим местом, по стечению обстоятельств, оказывается нос Хёнджина. Резкая боль расползается электрическим разрядом по всему лицу, наполняет глаза горячей влагой, а рот Хёнджина остаётся приоткрытым, пока протяжный стон вырывается из его груди. Феликс же, проморгавшись пару раз, вопросительно смотрит на пострадавшего, чьё запястье до сих пор сжато его собственной ладонью.       Немногим позже Хёнджин сидит за маленьким кухонным столом, прижимая к груди согнутую ногу в колене одной рукой, а второй держит обжигающий холодом пакет с замороженным горошком, приложив его к опухшему носу. Обиженный взгляд прожигает не очень виноватое лицо Феликса с жаждой получить объяснения. Тот же кружит по кухне, оставляя на столе пару кружек с горячим кофе и чаем. Судя по его спокойным и размеренным движениям, объяснений Хёнджин просто так не дождётся. Тяжёлые вздохи и тихие ругательства никак не облегчают ситуацию.       Приплыли.       И как тут достучаться до Ли Феликса?              — Ну и какого хрена это сейчас было? — гундосит Хёнджин, не выдерживая. Придётся брать всё в свои руки, чтобы получить хоть какое-то утешение для пострадавшего носа.       — Что? — удивлённо разворачивается к нему Феликс. — Не хочешь кофе? Могу тоже чай заварить.       — Да какой чай? — недовольно срывается Хёнджин. — Ты мне врезал! Нос разбил!       — А, — невозмутимо отвечает Феликс, — ну ты сам виноват. Нельзя так тесно прижиматься к спящим людям. Зато вот твой горошек пригодился.       — Да я укрыть тебя хотел! — оправдывается Хёнджин, убирая от носа пакет с горошком, и смотрит на него. Без холода стало вновь больно, и Хван, тихо шипя и морщась, снова прикладывает замороженную упаковку к своему лицу.       — Ну я же не знал, что ты там хотел: укрыть, надругаться или убить. Чёрт тебя знает, что в твоей голове, Сэм.       — И ты так спокойно об этом говоришь? — глаза Хёнджина метают молнии вместе с оставшимися каплями слёз. — Вообще виноватым себя не чувствуешь?       — Я защищался, — спокойно пожимает плечами Феликс. — Это вышло автоматически, я не виноват.       — Ну, судя по удару, ты можешь скрутить меня в бараний рог и кинуть, как метательный диск для собак.       — Не утрируй, — усмехается Феликс. — Я могу и просто кинуть.       Феликс до последнего не придаёт всему случившемуся большого значения, а все брошенные Хёнджином возмущённые и обиженные взгляды остаются без внимания. Завтрак проходит в тишине, пакет с горошком слишком быстро наполняется водой от таящего льда, а Феликс спокойно собирается и уходит на работу, оставляя новые ключи от квартиры Хёнджину. Дубликат они сделали накануне, чтобы у каждого был свой комплект, и можно было заниматься личными делами, не задумываясь, кто придёт домой раньше.       У Хёнджина действительно есть свои планы. Как минимум, нужно пройти несколько заведений, которые он заранее отметил для себя в еженедельной местной газете, как потенциальное место работы. А заодно и приобрести новый телефон с сим-картой, чтобы связаться с Сынмином и заверить его, что он жив и здоров. Наверняка, тот переживает, ведь от Хёнджина не было ответа месяц, а он обещал позвонить ещё в первый день приезда.       С потенциальными работодателями всё сложнее, чем Хван Хёнджин себе представлял. Мало того, что у него отсутствует необходимое гражданство, так ещё и опыта никакого не имеется. И всё его хвалёное обаяние, знание языков и составленное от руки внушительное резюме оказываются абсолютно бесполезными. Хотя в глубине души Хёнджин и понимает, что главной причиной отказа на место официанта является его разбитый нос, а не те отговорки, озвученные руководством, всё равно становится обидно, и закрадывается чувство собственной несостоятельности.       Обойдя несколько более-менее приличных заведений, Хёнджин понимает, что на сегодня достаточно подобных унизительных моментов, и решает попытать удачу уже не с помощью газеты, а через старый добрый интернет. Благо там найти пристанище для его творческих порывов, где можно будет показать свои художественные способности, или же выбрать что-то более стабильное в экономической сфере точно получится.       Купив телефон и выйдя из торгового центра, Хёнджин замечает вагончик со стрит фудом, откуда, наверняка, распространяется аромат сочных жареных крылышек. Жаль только, что он не чувствует этого после инцидента с пострадавшим носом, ведь его обонятельные рецепторы функционировать всё ещё отказываются, хоть отёк более-менее уже спал. Однако аппетитный вид крылышек вызывает знакомое утреннее чувство дежавю и подкидывает картинки, как он уплетает точно такие же с кем-то на пару, но вспомнить, с кем именно, к сожалению, не получается.       На часах два дня, и в желудке предательски урчит. С утра кроме чашки кофе и пары бутербродов Хёнджин ничего не видел. Поэтому он берёт порцию крылышек для себя и задумывается над тем, что неплохо бы поделиться ими с Феликсом, который точно проголодался за прошедшую половину дня.       Ранее Феликс рассказывал, как тяжело работать официантом, как болят после смены ноги, и как порой не удаётся даже нормально перекусить, особенно когда второго сотрудника нет на месте. Он таким образом пытался отговорить Хёнджина от подобной работы, даже демонстративно поглаживал собственные маленькие ступни, постоянно находящиеся в обуви на пару размеров больше необходимого. Но способности к убеждению оказались не сильной стороной Феликса, а Хёнджин лишь предложил сделать расслабляющий массаж ног, что напрочь отбило желание уговаривать дальше своего соседа.       Феликс упоминал про своё место работы не единожды, но никогда не уточнял конкретное расположение. Было что-то про кофейню, и что заведение находится не очень далеко от дома. Таких кофеен в их районе проживания вряд ли много. Хёнджин решает не сдаваться и обойти все сразу. Нужная находится быстро по блондинистой макушке с собранными в хвостик волосами, мелькающей среди столиков в окне.       Феликс трудится, не покладая рук и ног, бегая волчком по заведению. Подносы усыпаны пустыми стаканами и тарелками, чудом удерживающихся на горизонтальной пластиковой поверхности в ловких руках. Даже в моменты, когда ладони от тяжести подрагивают, Феликс держит улыбку на своём лице, одаривая ею каждого посетителя. А Хёнджин с пакетом курочки пару минут наблюдает за своим новым другом с улицы через окно. Лишь через время до него доходит, что стоит он, улыбаясь, как последний идиот. Взяв себя в руки, Хёнджин оборачивается по сторонам, успокаивая себя, что его никто не видел, и делает шаг ко входной двери заведения, позвякивающей колокольчиками при открытии.       В помещении стоит всего семь столиков, и только один из них свободен, куда и направляется уверенно Хёнджин. Кофейня оказывается маленькой и уютной, раскрашенной в пастельные оттенки светлого бежа внутри. Будь на то воля Хёнджина, он бы всё здесь переделал на более красочный вариант, не теряя прежнего комфорта. К его столику сразу подходит Феликс, с немым вопросом в глазах и явно насупившись нежданному посетителю.       — Ты что здесь забыл? — тихо шипит Феликс, оставляя на столе небольшое меню.       — Принёс тебе обед, — отвечает Хёнджин и выставляет перед собой пакет с коробочками еды. — Увидел курочку и решил, что неплохо бы перекусить вместе.       — У нас со своим нельзя, — хмуро уточняет Феликс. — И только попробуй сделать вид, что знаешь меня.       Хёнджин, конечно, ожидал куда более тёплого приёма, ведь всё-таки думал в первую очередь о Феликсе. Но старается делать вид, что такая реакция его не трогает, продолжая играть по чужим правилам и заказывая айс-латте. Феликс же приносит напиток, оставляя Хёнджина наедине со своими заботами и мыслями.       Жаркий день в самом разгаре, и Хёнджин наслаждается видом из окна, случайными прохожими и посетителями небольшой кофейни. Здешний народ суетливый и жизнерадостный. Кажется, что никого не волнует влияние палящего солнца, ведь для них это абсолютная норма. Посетители улыбчивы и дружелюбны, и вся эта атмосфера передаётся Хёнджину, заставляя улыбаться в ответ.       Оставив рядом с собой пакет с прихваченным перекусом, Хёнджин решает приберечь еду до возвращения домой. Наверняка, курочка будет вкусной, даже когда остынет, а готовить что-то более существенное под постоянные ворчания Феликса не очень-то и хочется. Тем более за прошедшую половину дня он изрядно подустал с непривычки и взмок до нитки в классической белой рубашке с длинным рукавом и чёрных брюках. Хорошо хоть додумался завязать небольшой хвостик на голове, спрятав таким образом и вымывшиеся тускло-серые концы отросших волос. Иначе вся взмокшая шевелюра прилипла бы ко лбу и щекам.       Настроив новый смартфон, Хёнджин по памяти набирает необходимый номер. Ему немного страшно, отчего под рёбрами неприятно ноет и царапает. Он снова не оправдал доверия и ожиданий. Хочется, чтобы Сынмин и вовсе трубку не поднял. Сомнения и собственная вина мгновенно поглощают сознание, заставляют от волнения краснеть на кончиках ушей и подниматься волоскам на затылке. Нервная дрожь в коленях усиливается, и хочется сразу сбросить вызов. Но после второго гудка в динамике слышится встревоженный голос:       — Хёнджин? Это ты?       — Да. Прости, что так долго не мог позвонить. Только сегодня телефон купил, — удручённо отвечает Хёнджин.       — У тебя всё хорошо? Ты в порядке?       — Минни, всё хорошо, — смеётся Хёнджин и откидывается на спинку стула. Сынмин не кричит, и от этого становится легче. — Я цел, и мне ничего не угрожает.       — Наконец-то! — выдыхает Сынмин. С плеч будто сваливается тяжкий груз, который тяготил его долгое время. — Я уже думал брать билеты, чтобы лично искать тебя по всей Австралии. Может, тебе денег перевести? Ты где живёшь вообще? Я обзвонил все отели!       — Ну вот зачем ты…       — Хван Хёнджин! — строго перебивает его Сынмин. — Я ждал месяц! Почти не спал и проверял телефон каждые десять минут! Прости… — тут же смягчается он. — Я знаю, что не имею права отчитывать тебя, и ты теперь живёшь собственной жизнью. Я просто очень переживал.       — Всё в порядке, честно. Если бы что-то случилось, я бы позвонил тебе первым, — успокаивает Хёнджин. — Я у друга пока. Не знаю насколько, но думаю, что надолго.       — Ты в Австралии всего ничего, какие друзья, Джинни? — удивляется Сынмин.       — Да нашёл тут на свою голову, — смеётся Хёнджин и поворачивается на Феликса. Тот стоит угрюмый у стойки бара и выслушивает гневный монолог неприятного на вид мужчины, краснеющего на глазах, с каждой секундой повышающего тон голоса и жестикулирующего руками.       — Хорошо. Спасибо, что позвонил, — слышится в трубке, но Хёнджин только частично улавливает смысл фраз, всё больше прислушиваясь к происходящему вокруг. — Просто знай, что ты мне по-прежнему очень дорог. Не заставляй меня больше так переживать.       — Минни, — быстро тараторит Хёнджин, — я потом перезвоню, хорошо? Мне тут надо разобраться кое с чем.       — Хорошо. Только не впутывайся в неприятн…       Закончить Сынмин не успевает, ведь Хёнджин уже сбрасывает вызов, хмуря брови. Управляющий заведения явно отчитывает за что-то Феликса, пока остальной персонал угрюмо смотрит на своё начальство, по всей видимости, не разделяя его мнения. В душе вспыхивает негодование, а по вискам бьёт завышенное чувство справедливости. Хёнджин всё время, которое находится здесь, наблюдал за Феликсом, видел его услужливость перед клиентами и вежливое поведение. Но администратора что-то не устраивает. Поднимаясь со своего места, Хёнджин медленно подходит к бару, исподлобья наблюдая за покрасневшим от злости мужчиной.       — Простите? — аккуратно вмешивается Хёнджин, но с первого раза оказывается незамеченным.       — Ты мог проверить счёт перед тем, как отдать его клиенту? Или у тебя глаза на заднице?       — Но счета пробивает бариста, это не моя ошибка, — чеканит Феликс, рассматривая свою потрёпанную обувь.       — Да какая разница, кто пробивает счета? Это твой столик! И разницу я вычту из твоей зарплаты в двойном размере, чтобы в следующий раз смотрел куда надо, а не в потолок, идиота кусок!       Феликс стоит с прямой спиной, склонив голову и выслушивая явно несправедливое обвинение. Оправдываться и спорить с управляющим, видимо, бесполезно. А Хёнджину не нравится вся происходящая ситуация. Хочется защитить Феликса от подобного отношения. Он просто обязан вступиться за друга, или хотя бы помочь ему тем, что в его силах и возможностях. В голове, словно лампочка, загорается гениальная идея. Не очень хорошая и разумная, но о последствиях Хёнджин подумает после.       — Кхм. Прошу прощения! — привлекает к себе внимание. — Я не местный и не уверенно владею английским. Но хотел бы выразить благодарность за обслуживание официанту и вам лично. — Хёнджин улыбается управляющему, как кот, объевшийся сметаны. — Как сказать по-английски я не знаю, это очень трудные слова. Вы не против, если я буду изъясняться на своём родном языке?       — Да, конечно! Мы всегда рады выслушать наших гостей! — от гнева Коннора, имя которого написано на бейдже, не остаётся и следа, а прежнее возмущение выдают лишь красные пятна на шее.       — 빌어먹을 뚱뚱한 놈아. 나는 더 이상 이 똥구멍에 발을 들여놓지 않을 것이다. 그리고 당신의 색 구성표는 개가 쓰레기장에서 음식을 토한 것처럼 보입니다. — Хёнджин старается внести в свою короткую речь как можно больше сладости и обаяния, и это, видимо, выходит хорошо, раз мужчина мгновенно расцветает мерзкой ухмылкой, в то время как Феликс, знающий корейский, сжимает зубы, пытаясь сдержать вырывающийся смех. Он уже представляет, как расскажет коллегам по несчастью про настоящий посыл сказанной фразы.       — Феликс, поблагодари гостя и закрой ему заказ со скидкой, — рассыпается лестью Коннор, а на ухо шепчет: — Заодно включи и свою ошибку в его счёт.       — Но счета пробивает бариста, я уже говорил, — начинает отпираться Феликс.       — И книгу жалоб и предложений, если можно. Хочу выразить свою благодарность в письменном виде, — снова громко вмешивается Хёнджин, пресекая очередные обвинения в сторону друга.       С чаевыми Хёнджин не привык скупиться, тем более за такое качественное обслуживание. Он оставляет в конверте сумму, в три раза превышающую общепринятую и даже больше счета по заказу, что полностью компенсирует «убытки», возложенные на плечи Феликса. На позитивной ноте с чувством выполненного долга Хёнджин возвращается домой. Взгляд Феликса, которым тот провожал его из кофейни, ещё долго чувствуется на спине и затылке. Было в нём что-то такое, не оставляющее в покое впечатлительное сознание. Смесь благодарности и привычной злобы, будто человек пытался бороться сам с собой и не мог решить, оттолкнуть ли «защитника» или сказать «спасибо».       Феликс впервые возвращается домой после работы в хорошем настроении. И внезапно говорит то заветное «спасибо», которое Хёнджин даже не ожидал услышать. Не то, что слова благодарности ему вовсе не нужны, ведь они греют душу и подтверждают правильность собственных поступков. Хёнджин отчасти их ждал, но не так скоро. Он так же не ожидал этих тёплых и дружеских объятий, дополненных тёплой улыбкой на усыпанном солнечными поцелуями лице, которыми одаривает Хёнджина Феликс, а после садится за стол и с удовольствием уплетает принесённые крылышки.       — Так значит, ты знаешь корейский? — спрашивает Хёнджин, улыбаясь, совершенно позабыв про травмированный нос, и тут же хмурится от прострелившей боли в районе переносицы.       — Я жил в Корее до семи лет, — отвечает Феликс, — конечно знаю. Мама до последнего старалась разговаривать со мной по-корейски, когда отчима не было дома.       — Она сейчас в Австралии? — уточняет Хёнджин и замечает помрачневший вид Феликса.       — Она сейчас на небесах. По крайней мере, мне так хочется думать. Она была… замечательной, — шепчет Феликс и отворачивается, пытаясь скрыть боль на своём лице.       — Прости, — извиняется Хёнджин. — Я не знал. А папа?       — А папы не стало ещё раньше. После его смерти мы с мамой и переехали в Сидней. Ей предложили работу здесь, а в Сеуле мы вдвоём не справлялись. Всё имущество забрали бизнес-партнёры отца, так как нашлось только старое завещание, которое было составлено ещё до моего рождения. Постоянный семейный юрист пропал, а новый и разбираться не стал.       — Какой ужас, — сочувственно говорит Хёнджин. — Мне так жаль, Ликси.       — Что? — Феликс хмурится и резко разворачивается к Хёнджину. Это имя… Так Феликса называла только мама, отчего становится невыносимо больно. — Не смей меня жалеть! Я же просил! И не называй меня…       — Ликси? — Хёнджин удивляется и приподнимает брови в замешательстве. — Это же по-дружески.       — Я не заслуживаю, Сэм. Не заслуживаю доброты, не заслуживаю настоящей дружбы и любви. Я…       — Давай, я сам буду решать, чего ты заслуживаешь, а чего нет? — перебивает Феликса Хёнджин. — Я тоже много чего не достоин. Но это не значит, что прежние ошибки должны влиять на наше настоящее и будущее. Мы живем для того, чтобы сделать мир лучше и изменить свою сущность. Чтобы оставить тёплый след после себя на этой планете и в сердцах близких людей. Чтобы сделать что-то хорошее, прежде чем нас самих не станет. Ты никогда не можешь знать наверняка, что в следующую секунду на голову не упадет кирпич, или тебя не переедет машина. Нужно наслаждаться каждым моментом, как бы больно не было от воспоминаний прошлого. Каждый достоин любви, доверия, дружбы и признания. Я тоже делал ужасные вещи, за которые теперь себя ненавижу. Но я любил и был любим. И пусть это были два разных человека, которым неосознанно делал больно. Зато я понял, что должен двигаться вперёд. Понял, что моя жизнь не закончилась, что она не вертится вокруг моей собственной боли и душевных терзаний. И сейчас я здесь, с тобой. — Хёнджин берёт подрагивающую ладонь Феликса в свою, наклоняясь через стол. — Я хочу, чтобы ты доверял мне. Я тебя не обижу.       Переполненные слезами ореховые глаза смотрят прямо на Хёнджина, пытаясь отыскать хоть каплю лжи в его словах. Хоть маленькую зацепку в его мимике, способную подтвердить, что он говорит всё это несерьёзно. Но в лице напротив Феликс видит лишь доброту. Глаза Хёнджина наполнены мольбой. И, кажется, что он и сам готов разрыдаться. Впервые для себя Феликс задумывается, насколько это плохо, довериться практически незнакомому человеку? Человеку, который не отталкивает тебя даже тогда, когда ты сам его отталкиваешь. Человеку, так открыто и доверчиво готовому принять тебя со всем твоим багажом боли и страданий. Готовому поделить ваши ошибки и сделать из них что-то общее, хорошее и светлое.       Сэм, сидящий так близко, но в то же время так далеко, заставляет мозг Феликса ускоренно работать и анализировать все сказанные ему слова. Это напрягает, доводит до учащённого сердцебиения и сбитого неровного дыхания. Феликс давно старается не думать ни о чём, предпочитая жить только сегодняшним днём. Это избавляет от проблем и тревог. Единственное, что планирует Феликс, это своевременная покупка успокоительных. Только лекарства могут избавить его от душевных травм, ночных кошмаров и систематических приступов. Но сейчас Феликс думает о другом, взвешивает все «за» и «против» и оценивает результаты возможных неверно принятых решений.       Насколько плохо иметь друга для такого, как Ли Феликс?       Насколько больно снова будет в случае, если человек, которому ты открыл свою душу, внезапно отвернётся от тебя?       Страх перед возможной болью. Страх перед неизвестностью. Страх перед предательством. Именно эти три чувства преследовали Феликса долгие годы.       Впервые со страхом перед возможной болью Феликс столкнулся вскоре после того, как мать вышла замуж в Сиднее. Отчим оказался вполне хорошим и любящим мужем, но худшим отцом, которого только можно себе представить. Страх перед возможной болью быстро сменился реальностью. В наказание за лёгкие провинности, мужчина бил мальчика всем, что только попадалось под руку. Как только Феликс стал старше, избиения сменились постоянными домогательствами, в конечном счёте дошедшими до своей цели. Феликс в свои двенадцать лет был красив, как ангел, имел утончённую фигуру и миловидное лицо, о чём не забывал упоминать отчим каждый раз, когда напивался, и твердил, что его тело было создано только для греха. Феликс грешник, раз доводит одним своим видом мужчину до такого возбуждения.       Сначала мать не поверила словам сына. Так Феликс впервые попал в Воскресную школу и принял католичество. Они обещали, что вера избавит мальчика от плохих фантазий и вредных привычек. Обещали исправить ребёнка, направить на путь истинный и улучшить его успеваемость. Это не помогло. На теле Феликса появлялось всё больше синяков, а успеваемость в школе только ухудшалась. Тогда мать впервые задумалась о психическом состоянии сына. Однако вера в то, что собственный ребёнок не способен причинять себе физический вред, и вердикт психолога, что Феликс совершенно здоров, но очень напуган, заставили задуматься женщину о правдивости слов мальчика.       Пока через пару дней ей не пришлось вытаскивать сына, избитого и измученного, в слезах, изнасилованного и практически без сознания, из-под мужчины вдвое больше её самой. Ещё до приезда скорой Феликс потерял сознание. А его мать скончалась от сердечного приступа по результатам посмертного медицинского освидетельствования. Отчим тогда сказал ему последние несколько слов, что если кто-то узнает о том, что произошло, все будут говорить, какой Феликс грязный и отвратительный мальчишка. Что его будут презирать в любом обществе. А Воскресная католическая школа свою роль в детское сознание уже внесла. Феликс молчал. Молчал слишком долго, долгих несколько месяцев не проронив ни единого слова. Даже тогда, когда его отправили в дом-интернат со вторым страхом, поглотившим его сознание — страхом неизвестности.       С того момента Феликс себя ненавидел. Он заставил себя поверить в то, что в смерти матери виноват именно он. Феликс никогда не задумывался, что могло происходить в их небольшом семейном доме, пока он сам был без сознания. Отчим никогда не был жесток с матерью. А значит смерть мамы — это его вина. Если бы он мог подчиниться, если бы не кричал и не вырывался, если бы просто принял свою участь, возможно, она была бы ещё жива и счастлива.       Только с возрастом он начал переосмысливать всё случившееся. Ему не нужно было принимать свою участь. Это бы избавило его от дальнейших издевательств в жизни и принятия их, как нечто должное, единственное, чего он заслуживает. Он должен был постараться доказать свою правоту. Должен был больше и чаще говорить с матерью, стараться убедить её и показать, каким человеком на самом деле был её муж. Но это не избавляло его от вины. Это сделало причастность к смерти матери ещё больше. И Феликс снова ненавидел себя. И ненавидит по сей день.       Достоин ли сейчас Феликс такого друга, как Сэм?       А что, если сам Феликс сделает больно Сэму, как это происходило со всеми близкими людьми, пытавшимися ранее стать друзьями и любимыми для него?       Тот Феликс, который остался самым грязным мальчишкой по мнению отчима; грешником и исчадием Ада по мнению работников интерната и служителей церкви; не достойным любви и мерзким «педиком» по мнению первой девчонки из приюта; не заслуживающим доверия по мнению первого парня, гуляющего налево и направо, но предъявляющего претензии в неверности самому Феликсу. Вот такой Ли Феликс достоин чего-то большего? Он не достоин даже обычного рукопожатия.       Но этот парень, который позволил выбрать себе имя, который не отвернулся от Феликса, не испугался его панических атак, приступов, не пустил в ход кулаки после разбитого носа, хотя определённо точно мог, судя по стройной, но мускулистой комплекции, смотрит такими глазами, умоляя услышать его. Тёплой, хоть и грустной улыбкой заставляет поверить его словам. Впервые Феликс улыбается через слёзы, не употребив ни капли алкоголя за вечер. Хотя очень хочется выпить. Выпить не просто одну бутылку вина на двоих, как они делали это ранее. Хочется напиться до умопомрачения самым дрянным алкоголем, до потери сознания, чтобы завтра не вспомнить сегодняшний день.       Феликс так и разглядывает чужое лицо через пелену слёз, подступивших к глазам. Ищет изъяны в прекрасном облике, рассматривающем самого Феликса с таким же интересом, беззлобно и с лёгкой улыбкой.       Хочет ли такого друга Феликс рядом с собой?       Готов ли он довериться Сэму?       Готов ли подпустить к себе ближе?       Готов ли постоянно держать его руку в своей, пока их ладони сплетены вместе?       Между ними определённо что-то есть. Что-то большее, чем просто «знакомые» или «соседи». Будто их руки рано или поздно должны были соединиться, что подтверждается лёгкими покалываниями на коже. В моменте кажется, что Феликс эти ладони уже держал в своих. Или наоборот. Рука Сэма тёплая и мягкая. Длинные изящные пальцы, созданные, чтобы играть на музыкальных инструментах или держать художественные кисти, так аккуратно поглаживают пальцы Феликса, забирая маленькими частичками неуверенность в себе и душевную боль.       За секунду Феликс принимает решение. Он не поддастся так легко. Он просто позволит заботиться о себе, если так хочется Сэму, но взамен потребует чуть больше доверия и к своей персоне. Если ему так хочется, пусть сначала расскажет Феликсу о своей жизни и о причинах такого импульсивного переезда на другой континент.       — Ты чего так смотришь? — усмехается Хёнджин, заглядывая в переливающиеся солнечными отблесками глаза Феликса, отражающие все краски зарева.       — Я думаю, что тебе пора обновить цвет волос. Чёрный уже вымылся на концах, — отвечает Феликс. — Остатки краски ещё есть. Можешь мне заодно рассказать, кого ты там любил, кем был любим, и что за обручальное кольцо до сих пор на твоём безымянном пальце. А я тебе смогу поведать о своей жизни. И если ты после этого ещё захочешь остаться рядом, то я подумаю над твоими словами.