Наши юные смешные голоса

Елку украшали в последнюю минуту. Дима не знал, почему у них всегда это откладывается на тот момент, когда времени уже почти не остается. Но из года в год ситуация повторяется и этот Новый год не стал исключением. Пока мама и Вера заканчивали приготовление салатов, Дима пытался объяснить Августу, как вешать дождик так, чтобы не получить люлей от старшей Дубиной. Тот совершенно не слушал, больше внимания уделяя украшению Димы, чем ёлки. — Нет, это не подходит, — очередная мишура неприятно защекотала кожу. На место красной пришла ярко-изумрудная. — Вот. Зеленый твой цвет. — Спасибо, — смущенно зарываясь в вязанный свитер, пробормотал Дима, на что иностранец усмехнулся. Август двинулся было вперед, но в комнату вошла Вера и он в ту же секунду сменил направление, через мгновение оказавшись у елки. Дубины в унисон усмехнулись, но слишком тихо, чтоб можно было услышать. — Метель-то какая поднялась, — уверенно прошагала в комнату Димина мама, держа в руках тарелки, с которых так и норовили упасть приборы. За окном ничего не было видно. Создавалось ощущение, что квартира — единственное, что осталось от мира. Только они и бесконечное время, стремящееся к обнулению. — Салаты уже почти готовы. Август, поможешь мне достать с антресоли салатники. — С антре… чего? — взгляд Хольта беспомощно забегал от Димы к его маме. — Увидишь, — усмехнулся парень и хлопнул его по плечу. Вера молчала добрые полминуты, загадочно ухмыляясь и, видимо, наивно полагая, что Дима начнет разговор первым. Но он слишком привык игнорировать посторонние взгляды на нем, и даже его сестре не удасться таким образом его разговорить. Не на того напала. — Братец, — не убирая ухмылку с лица, девушка подошла к нему, якобы помогая развешивать мишуру. — Теперь я в полной мере понимаю причины твоих переживаний. Но давай начистоту — у тебя не было шансов. — Я держался сколько мог, — уши предательски покраснели. Красная мишура сейчас была бы очень кстати. — Зря, — подняв пустую коробку от елочных игрушек, Вера сложила туда все то, что не пригодилось. — Не жалеешь? — Немного. Особенно, учитывая, что через полгода он уедет. — Он же не просто студент. Я уверена, что связи и деньги его отца могут помочь тебе уехать с ним. — Ты сейчас серьезно? — Дима слишком резко развернулся, голова на секунду закружилась. Вера стояла, все еще обнимая коробку, и по-доброму улыбалась, будто и вправду не шутила, а давала ему непрямое разрешение. — Разве ты не хочешь этого? — Нет. — Врешь. Дим, тебе не обязательно оставаться здесь. Мы с мамой можем справиться. Да и к тому же — можно же уехать на время. В университет, допустим. — Я никуда не уеду. — Тогда начинай отсчитывать время, — слова, сказанные так легко, гирей упали в груди с таким же звоном, с каким была поставлена коробка на шкаф. Вера не намеревалась больше ничего говорить, но Дима и не настаивал на разговорах. Погода за окном начала проясняться, возвращая обратно в зимний советский день пока еще восемьдесят шестого года. Полночь подкралась незаметно. Дима почти все время провел за рассказами о составе блюд и интересных новогодних традициях, а Вера с мамой увлеклись «Иронией судьбы», будто он вышел на экраны совсем недавно, а не одиннадцать лет назад. Фильм закончился за несколько минут до курантов и Вера, как самая увлеченная этой традицией, подорвалась за очередной бутылкой шампанского, чуть не уронив свой бокал, благо Август подхватил его и, по-кошачьи улыбаясь, вернул владелице. А потом началась суматоха. Вера с мамой искали бумажки, потом ручки. Открыли шампанское и объяснили иностранцу суть традиции уже почти в первый удар. Раньше эта традиция Диму радовала, а куранты звучали гораздо радостнее. Новый год — новые свершения. Так всегда считалось в его семье. И даже если в данный момент все идет не так, как было запланировано, этот праздник все обнуляет. Но в этот раз удары звучали слишком грузно, будто придавливали. Каждый удар был осознанием — Август уедет, а Дима останется. Как и воспоминания, которые будут разрывать его изнутри. С последним ударом новогоднее настроение и вовсе исчезло. Он, машинально выпив содержимое бокала, так же машинально поздравил семью, и решил присесть. Мама, все еще поздравляя детей и Августа, побежала к знакомым соседкам, по своей старой традиции. Вера тоже очень быстро оказалась на кухне, пытаясь дозвониться до бабушки. Однако это было весьма проблематично. Все звонят своим родственникам — сеть перегружена. — Знаешь, на западе есть традиция, — прозвучало шепотом у уха, — целоваться в момент наступления Нового года. Август отстранился и принялся рассматривать елку, будто видел ее впервые. — Но ты, конечно же, откажешь мне… — театрально выдохнув он потянулся было к веточке с ярким матовым шаром на ней, но руку резко перехватили, развернув к себе. Дима, совершенно незаметно для Хольта, оказался рядом, притягивая того к себе ближе, резко выдыхая и целуя, будто второго шанса не представится. — Я соскучился, — пробормотал, целуя щеку, Дима. — Мы весь вечер провели вместе. — Да, а я все равно соскучился, — очередной вдох перемешался с легким касанием к скуле. — Не хочу отпускать тебя. Шаркая тапками, которые сменили туфли на платформе сразу по наступлению нового года, Вера зашла в комнату, попутно ругая связь и удрученно признавая, что придется идти к бабушке лично поздравлять. — Но, наверное, сделаю это уже завтра, — оторвав взгляд от браслета, который все никак не хотел расстегиваться и сниматься с руки, Вера резко остановилась и с хитрым прищуром продолжила. — Я надеюсь, ничему не помешала. — Помешала, — улыбнулся Дима, не отходя от Августа. — Очень. — А представь теперь как мама вернется и помешает. Давайте, отлипайте друг от друга. — Может, пойдем ко мне? — еле слышно раздалось у уха. Повернувшись, Дима засмотрелся. Легкий румянец от шампанского или от того, что он сидел весь вечер в свитере, горящий, но от того не менее влюбленный и нежный взгляд, который был устремлен на него. Отказаться не представлялось возможным. Любое предложение означало автоматическое согласие. Последовал тихий кивок. — Вот так ты скинул уборку посуды на меня? — Вера быстро вернула парня в реальность. — Я уберу, — шутливо закатив глаза, Дима уже взялся за тарелку, но сестра лишь рассмеялась. — Шучу я. Идите. Маму предупрежу, что тебя не стоит до утра ждать. — Спасибо, — шепнул парень, обнимая. Улица искрилась от фейерверков, счастливых людей и ощущения повсеместной радости. Дима, не скрываясь, держал Августа за руку, в такое время едва ли кто обратит внимания на их сцепленные ладони. Иностранец не подал виду, что удивлен столь открытым поведением, но руку сжал. Стало теплее. Дима даже умудрился умыкнуть из дома бутылку шампанского. Пару раз выругавшись на пробку, он все же смог ее открыть. И очень быстро опустошил содержимое, радуясь, что Август отказался. А потому в квартиру он ввалился улыбаясь словно мартовский кот и повиснув на плече своего собеседника. — Дмитрий, вы либо очень любите новый год, либо выпить, — усмехнулся Август, любуясь на тщетные попытки парня снять ботинки. — Хочу чай, — через время, отмывая руки от грязи, в которой он перепачкался, рухнув снимая ботинки, улыбнулся Дима, глянув на Хольта, стоящего в проходе. — Конечно. Напившись алкоголя, залить все чаем. Отличная идея. — Хорошо. Тогда есть идея получше, — щелкнул выключатель и квартира погрузилась в темноту, обволакивающую каждый предмет и, казалось, поглощающую даже звуки. По лицу Августа скользнули блики бесшумного фейерверка и через мгновение исчезли. Будто упав с порожка, Дима заставил обхватить себя в районе талии для устойчивости и прижался в поцелуе, слегка кусая чужие губы и зарываясь руками в аккуратную прическу, превращая ее в хаос. Через пару едва считанных секунд, Дима, впервые в своей жизни радуясь компактности советских квартир, уронил Августа на кровать и, оторвавшись от губ ненадолго, скользнул поцелуем по скуле, выдыхая тихое: — Хочу тебя. — Дима, не в такой кондиции, — пытаясь скинуть с себя руки, что уже успели расстегнуть три пуговицы на его рубашке, Август совершенно не ожидал укуса мочки, который своей резкостью заставил неконтролируемо выдохнуть, на мгновение забыв про руки, несмотря на опьянение своего хозяина умудрившиеся разобраться со всеми пуговицами. Пальцы нежно и невесомо прошлись по ребрам, оставляя после себя мурашки. — Тебя этому научили в твоей школе пионеров? — Движения резко прекратились, а с шеей столкнулся смешок. — Дурак, — очередная короткая усмешка и Дима перевалился через парня, расположившись на спине. — Умеешь ты сбить настрой. — Нужно было что-то придумать, — усмехнувшись, Хольт перевернулся на бок, любуясь лицом напротив то подсвеченным лунными лучами, то окрашивающимся в цвета фейерверков, плящущих за окном. — Мы сделаем все, что ты захочешь, но в трезвом состоянии. — Такой ты правильный, аж тошно, — в противовес сказанному, переплетая пальцы, Дима придвинулся ближе, упираясь в вздымающуюся ключицу, оставляя на ней легкий поцелуй. — Да-да, я знаю. Я тебя раздражаю. — Ужасно раздражаешь. — Недолго тебе осталось меня терпеть. — Давай не будем об этом, — руки сильнее сжали ладонь, а почти не слышное сипение чуть было не утонуло в немногочисленных звуках вокруг, но Август услышал. Все, что нужно было. Даже то, что не было прошептано. — У тебя в комнате очень много рисунков. Очень красивых. Не хочешь их выставить где-нибудь? — Я пытался раньше, но всегда получал отказ. Абстракционизм у нас не пользуется популярностью. Да и запрещен был еще лет десять назад. — Зачем рисовать то, что никогда не будет увидено светом? — Ну смотри. На мой взгляд, есть два типа художников — те, кто знают название каждого направления и прекрасно знают, в каком направлении работают они и какой прием они используют в каждой картине. Знают всю теорию, разбрасываются научными терминами и могут сказать какой художник и когда на них повлиял. Знаешь такие ученые, классификаторы искусства. — А другие? — пальцы свободной руки зарылись в блондинистые волосы. — Другие рисуют, потому что не могут не рисовать. Потому что если они не напишут картину сейчас же, то образы в голове их добьют. Их станет слишком много и художник не выдержит напора. Он пишет картины, потому что для него это протест. Это возможность сказать что-то, когда все вокруг заставляют его молчать. — Оказывается, ты романтик. — Почему? — Потому что ты явно не первый тип. А второй — слишком трагичен. Что это, если не романтизм? — Окей, значит я романтик, обреченный на любовь к искусству, борющийся против войн и угнетения. А кто же тогда ты? — Наследник крупной корпорации по производству оружия, отец которого едва ли спрашивал когда-либо моего мнения, даже если дело касалось моей жизни. — Мы были бы прекрасной парой в какой-нибудь другой реальности, — грустно усмехнулся Дима. — Я пытаюсь тебя убедить, что мы с тобой прекрасная пара и в этой, — приподняв голову за подбородок, Август оставил легкий поцелуй на лбу парня. — Точно. А я думал, к чему это все, — через секунду на его лице появилась ухмылка, серьезности разговора будто и не существовало. — Я уже протрезвел. — Руки, освободив чужую ладонь, поднялись выше и принялись выводить узоры на торсе иностранца. — Вот и ложись спать, — перехватив ладони, Август поднес их к своим губам и, оставив на них легкий поцелуй, убрал подальше от своего тела. Дима обиженно выдохнул, но противиться не стал. Чмокнув парня в щеку, отвернулся к стене и, рассматривая причудливый узор на ковре, быстро провалился в сон. Новый год начинался слишком приятно, пусть и с долей тревоги и переживаний.