Про простоту, нежность и преданность

      На нём светло-голубые милые классические шортики, идеально выглаженная рубашка с коротким рукавом, аккуратно расчёсанные чёрные, как смоль, волосы и новые красивые ботиночки. Спина идеально прямая, взгляд устремлен исключительно вперёд. Его ведут за ручку, иногда поддерживающе поглаживают по спине и мягко улыбаются, заверяя, что всё будет хорошо; он и не сомневается, внимательно рассматривая дорогу.       Мальчика ведут через задний двор в школу на занятия.       Мама, ласково улыбаясь, проводит его по асфальтной дорожке вдоль решетчатого забора. Он обрамляет территорию, выглядя некрасиво — облезлый и ржавый, словно Богом забытый, всеми брошенный и никому не нужный.       Лань Чжань с любопытством смотрит на пробегающие мимо глаз решётки. За забором располагается небольшая площадка, чуть поодаль виднеются трёхэтажный домик, подстриженная и зелёная травка, на земле валяются игрушки, песочница, карусель. Кажется, это очень старый и дряхлый детский садик, ведь не может же это быть школой?       — Мама, это детский сад или школа?       — Ни то, ни другое, А-Чжань, — мягко и спокойно отвечает она. — Это детский дом.       — М? — мальчик очаровательно склоняет голову и хмурит бровки, проявляя любопытство.       — У некоторых деток нет родителей, А-Чжань. Такое случается. Детки без мамы и папы попадают в детский дом, откуда их может взять другая семья.       — Они живут там постоянно?       — Конечно. У них нет своего дома, они живут здесь, — она немного останавливается, приседает на корточки, чтобы поравняться с сыном, и объясняет, — видишь здание в три этажа? Там много-много комнат, в которых стоят кроватки и шкафчики, детки там спят и живут. У них есть большая кухня, где они кушают, есть ванная и есть тёти и дяди, которые их воспитывают и учат.       — У них своя площадка?       — Да, мой хороший.       — Почему они не могут играть во дворе?       — Им нельзя просто гулять, как тебе. Если побежит играть один, побегут все, а вдруг кто-то поранится или потеряется? Деток же много, за ними нужно следить, поэтому у них есть свои игры на территории.       — У них мало места.       — Да, поэтому почти всегда такие детские дома находятся в деревнях, чтобы деткам было где поиграть, но, как видишь, не всегда так. Этот детский дом находится в городе, — женщина замолкает, позволяя сыну обдумать сказанное и вглядеться в серые пейзажи за ржавым уродливым забором. — Пойдем, А-Чжань, мы же опоздаем на занятия.       Лань Чжаню восемь, когда он начинает ходить в языковую школу, где ему очень нравится, а мама говорит, что там работают компетентные и хорошие учителя.       Лань Чжаню восемь, когда он узнает, что у кого-то может не быть семьи. Он думает, что это ужасно — гулять только в строго очерченном квадрате, жить с кем-то в комнате и каждый день есть в одной столовой со всеми. У него своя комната, свои игрушки, которые никто без спроса не трогает, а гулять он может на любой площадке. Как же неудобно, наверное, быть ограниченным во всем — в игрушках, в территории, в комнате. Не иметь мамы и папы? Ему даже не представляется, какого это.       Лань Чжаню восемь, когда он, идя по задней стороне района, замечает копошащегося мальчишку в углу участка. Это пустое место находится позади всего двора и самого дома, здесь нет детей, игрушек или каруселей. Непонятно, что этот мальчишка тут забыл и, более того, зачем забился в самый угол, ковыряя палочкой рыхлую землю.       Лань Чжань опаздывает, поэтому убегает на занятия, а на обратном пути не видит никого — во дворе детского дома пусто, все ушли.       У Лань Чжаня занятия каждую неделю, и в этот раз он приезжает немного раньше. Снова зачем-то идёт дорогой, которая выходит на заднюю стену детского дома. И, о! Тот же мальчик, в том же месте. Только теперь он сидит, поджав коленки к груди и положив на них свою тяжёлую голову.       Лань Чжань — ребёнок, у которого много любопытства и пока мало понимания того, как устроен мир, поэтому он забирается на небольшой холмик, подходит к забору и вежливо говорит:       — Здравствуйте.       Мальчик, сидящий в одиночестве в углу, вскакивает испуганно, подрывается, спотыкается и, пытаясь найти равновесие, бьётся лбом об облезлое железо забора. В конечном итоге, словно действуя машинально, он садится на коленки, складывает ручки и опускает голову.       — Добрый день…       Лань Чжань даже не знает, как на это реагировать, поэтому стоит истуканом, пялится и молчит. Сквозь забор проглядывают чужие волосы: не расчёсанные, не собранные, запутанные и отросшие. Видна одежда — явно очень грязный джинсовый комбинезон, испачканный пятнами краски и чем-то ещё. Под комбинезоном — огромная голубая футболка, края которой выглядывают из-под шортиков. На ножках — босоножки, потрескавшиеся и порванные в двух местах. Этот мальчик действительно выглядит как бездомный — грязный, в обносках, с растрёпанными чёрными волосами.       — Как тебя зовут? — наконец спрашивает Ванцзи, чуть склоняя голову в интересе. Своими чистыми и ясными глазами он осматривает каждую деталь этого незнакомца, абсолютно не стесняясь проявлять подобное любопытство.       — Меня… меня зовут… — дитя шепчет что-то совсем тихо и боязливо, сжимается и крутит плечиками. Он чётко чувствует на себе внимательный взгляд и желает от него избавиться.       — Как?       — А-Сянь…       — А-Сянь? Тебя не могут так звать!       — Почему? — растрёпанная голова поднимается, серые, большие и припухшие глазки обращают взгляд, смотрят чисто, искренне, невинно. Сбивает с толку такая искренность. — Я А-Сянь…       — Нет, это не твоё имя! Глупость! — невоспитанность — порок. Лань Чжаня учили всегда быть учтивым, вежливым и умным, и когда кто-то обращается к нему без должных манер, он начинает раздражаться. — Неправильно так представляться. Скажи своё имя.       Мальчика пугает злость, мальчик прячет свои глазки за веером трепещущих ресничек, снова опускает голову и смиренно кивает, продолжая сидеть на коленях перед каким-то незнакомым ребёнком и отдавать ему уважение, будто старшему. Мальчик этот, выглядящий, словно бездомный глупец, хочет плакать и выпячивает нижнюю губку, не в силах сдержаться, сводит жалостливо брови и начинает едва заметно дрожать.       — Простите, я не знал…       — Хм, — а Лань Чжань не понимает, не считывает сигналы поз и отведённых глаз, поэтому просто продолжает, — как же можно такое не знать? Хорошо, так какое у тебя имя?       — Но я… мне… — забито и униженно шепчет и от обиды, от стыда за самого себя уголки губ опускает, всё ещё сдерживая слёзы, но ладошки на голых коленках сжимая в кулачки.       — Как к тебе другие обращаются?       Но названный А-Сянь не отвечает, горбится, дышит быстро-быстро через нос, сопли гоняет, голову в плечики вжимает. А-Сянь сильно боится, его подбородок дрожит, и выглядит он как избитый щенок, который всю недолгую жизнь подвергался нападкам от людей и теперь страшится любого человека.       — Ну, что такое? Почему молчишь? — Лань Чжань присаживается на корточки и зажимает свою сумку между телом и коленками. — Меня зовут Лань Ванцзи, — а ему только странно дёргают головой в знак согласия. — А тебя?       — Усянь… — мямлит тихонько, — м, наверное, Вэй Усянь… я не знаю…       — Ну вот, видишь, не А-Сянь же, — он немного молчит, а потом поднимается на ноги. — Почему твои волосы такие? Волосы всегда должны быть аккуратно собраны и расчёсаны.       — Я не умею заплетать волосы…       — Надо научиться, очень важно, как ты выглядишь. Нужно всегда быть чистым и опрятным, — поучительно вторит слова папы. — У тебя одежда грязная, и сам ты весь грязный, так нельзя. С тобой так никто не захочет дружить!       — М-м, — тоненьким голосом мычит, — я вымоюсь…       — Вот-вот, мойся, угу. Мой дядя говорит, что на грязнуль неприятно смотреть!       — Правда? — задыхаясь от стыда, хрипит. Он набирается смелости заглянуть в золотые глаза, но от этого чувствует себя только хуже. — Вам неприятно смотреть?       — Конечно, нет, — совсем легко отвечает и ведёт плечом. — А кому будет приятно смотреть на свинку? У тебя даже всё тело в пыли какой-то! — Ванцзи пальчиком показывает, заставляя осмотреть себя. — А почему ты тут сидишь? У вас площадка с другой стороны!       — Я наказан, — грустно и обиженно отвечает.       — Ого, за что?       — За то, что спутал право с лево.       — М? Что? — удивлённо возносит брови маленький мальчик. — Поэтому тебя наказали? — ему кивают в подтверждение. — Так странно, хм… ну ладно! Раз тебя наказали, значит, так надо, — в конце концов твердит и поднимается. — Я пошёл, у меня занятия, всего доброго!       — До свидания…       Лань Чжань снова оказывается у детского дома через неделю. Вечером, после школы, он идёт с несколькими ребятами, которые решили составить ему компанию. Проходя мимо, они замечают, как на песчаной площадке, где никто в такое время не должен гулять, сидит мальчик в джинсовом комбинезоне и рваных босоножках. Он играет с песком и, услышав шум, поворачивается к группе, словно зверёк в зоопарке. Лань Чжань сразу же узнает его и ужасается — как можно ходить в одной и той же одежде целую неделю!       — Вэй Усянь, — Ванцзи, желая с ним поговорить, подзывает к себе, и Вэй Ин очень неловко и неуверенно топает к нему, прихрамывая. — Привет, помнишь меня?       — Угу…       — И я тебя, а ты постирал свою одежду? — но мальчик через забор вертит головой, поджимая покрасневшие губки. — Как же так? Ты сказал, что вымоешься!       — Меня наказали… я не мог…       — Хм, почему? Опять наказали?       Несколько детей подходят из-за спины Лань Чжаня и остаются стоять за ним.       Вэй Усянь смотрит на них исподлобья, боясь, и видит их надменные, уничижительные взгляды, замечает, как кривятся губы у кого-то в омерзении, а у кого-то — в злой усмешке. Ему снова хочется плакать, но внимание на себя перетягивает Лань Чжань.       — За что тебя наказали?       — … за то, что я… разбил чашку…       — Но ты же не специально?       — Нет, я не хотел…       — Если ты сделал это случайно, то зачем наказывать? — однако ответа не следует. — Ты извинился?       — Да, я извинялся.       — Тогда это ещё более странно! — Вэй Усянь опускает свои большие серые глазки и принимается бегать взглядом в разные стороны, теребя грязные пальцы за спиной. — Почему ты так поздно на улице?       — Я… я гуляю, — неубедительно щебечет и слышит чей-то смех. Он совсем сжимается, хмурится и хочет уйти. — А ты?...       — Я хожу в школу на занятия. Меня учат английскому и японскому языкам! — Ванцзи гордо и радостно произносит слова, чуть улыбаясь.       — Ого, это здорово… тебе нравится?       Вэй Ин искренне желает уйти, спрятаться и снова расплакаться, потому что за Лань Чжанем стоят несколько детей, и их взгляды режут, выжигают до пепла. Небрежно брошенные усмешки, закатанные глаза, перешёптывания, сложенные на груди руки и явное презрение заставляют его чувствовать себя ужасно, до кома в горле и слёз, наполняющих глаза, обидно. Но Лань Ванцзи всё ещё здесь. Стоит и ничего не замечает.       — Да, мне нравится. Мне не нравится только то, что приходится добираться самостоятельно.       — О чём ты?       — Мама обещала отводить меня, но не может, поэтому я добираюсь сам, а это небезопасно.       Вэй Усяню всё ещё ничего не понятно, но он так или иначе робко улыбается, отвечая:       — С тобой ничего не случится. Не бойся, здесь почти нет злых людей.       — Хм, хорошо, — задумчиво бурчит Ванцзи, — а ты долго ещё гулять будешь?       А-Сяню хочется сказать правду, ведь это его истинное желание и он не имеет права лгать. Однако он лишь сжимает губы, не желая произносить ни слова в присутствии других детей, которые уничижительно смотрят на него всё это время.       — Нет, скоро спать… — всё же мямлит.       — Понятно, мне нужно идти, а ты обязательно должен вымыться, грязнуля! Пока!       — Мгм…       Эти слова произносятся не в укор, но детская непосредственность играет против них, поэтому Вэй Ин действительно остаётся задетым таким обращением, смотря себе под ноги и не двигаясь с места.       Ванцзи не отходит даже на пять шагов, как его одноклассники по языковым курсам начинают громко смеяться, глумиться и произносить оскорбительные вещи. Лань Чжань умеет быть терпеливым, но эти люди ему не нравились с самого начала. Сегодня они навязали свою компанию, а в школе постоянно мешают учиться. Когда девочка хватает его за локоть, он не знает, как справиться с ситуацией так, чтобы не показаться невоспитанным и защитить себя от нежелательной компании.       — Лань Ванцзи, Лань Ванцзи, зачем ты дружишь с этим мальчиком? — в её голосе искрятся издёвка и смех, а в глазах Вацнзи — только раздражение. Он выдёргивает свою руку.       — Повелся с сиротой? Лань Ванцзи, не ту компанию ты себе нашёл!       — Пф, вы видели, во что он одет? Ужас и позор! Ха-ха-ха, эти босоножки ни на что не годятся! Мне вот купили новую пару ботинок! Нормальных, а не порванных!              — Он очень грязный. Все дети выглядят чисто, а этот свин даже не моется, фу!       — Он наверняка ещё и пахнет!       — Точно-точно!       — Да-да! Он же не моется!       — И вещи грязные!       — И он воняет, фу-у-у! Ха-ха-ха!       Лань Чжань понимает, что Вэй Ин слышит каждое унизительное слово, ведь они не отошли далеко, и его гнев на этот гомон только нарастает. Ему совершенно не нравится происходящее.       — Прекратите! — выкрикивает Ванцзи, разворачиваясь к ним лицом. — Зачем вы такое говорите? Какое вам всем дело!?       — Мы просто говорим правду.       — Да, разве мы неправы?       — Нет, вы все неправы! Вы бесстыдники, невоспитанные нахалы! Вы его не знаете, а уже обзываете!       — Ха, Лань Ванцзи встал на сторону грязной сироты?       — Тебе какое дело? — его широкие брови сводятся к переносице. — С такими невоспитанными эгоистами я не собираюсь дружить!       — Но ты ведь сам видел, что он весь грязный, — спокойно и довольно проговаривает девочка. — Надо просто помыться, а он не моется. Это разве сложно?       — Откуда тебе знать о его проблемах? — на самом деле Ванцзи не знает, что сказать, но всё равно не сдаётся. Ему точно известно, что обижать никого нельзя, а от того, что эти дети обзывают Вэй Ина, почему-то становится совсем горько, грустно и неприятно.       — Он грязный, — утверждает она. — Разве это не так? Почему мы сразу плохие? Он не моется и выглядит неряшливо, а мы все моемся и выглядим правильно, поэтому он грязнуля. Разве не так?       Прежде чем Ванцзи успевает что-либо сказать, раздаётся истеричный крик:       — Нет, не так! Это неправда! — Вэй Ин, слышащий все разговоры, не выдерживает. — Зачем так говорить?!       Но на его слова никто не реагируют, только начинают смеяться и показывать пальцем.       Все просто наблюдают за тем, как мальчик в грязной одежде по ту сторону забора плачет навзрыд, дрожа всем телом, хмурясь и сжимая кулачки, будто чувств в его маленьком теле больше, чем оно может выдержать. А они, стоя по другую сторону, наблюдают за происходящим, как за представлением в цирке.       — Я!... Я!...       — Ой, как плачет, — произносит всё та же девочка противным голосом, поправляя свои шелковистые волосы. — Видишь, Лань Ванцзи? У него даже кожа на лице грязная, и слёзы стирают грязь. Приглядись!       И действительно, если присмотреться, то на щеках, омываемых слезами, рисуются узоры ручейков, а кожа светлеет, становится чище… Это так странно для Лань Чжаня, так чуждо. Он думает, неужели и лицо не умывает, неужели действительно не моется и ходит грязным… Лань Чжань не знает, что здесь сказать в защиту Вэй Ина, поэтому молчит.       — Мальчик, а, мальчик, а ты не боишься тут сидеть поздно? Знаешь, монстры всякие ходят, призраки.       — О, точно, слышали о призраке убитой невесты? — заговорщицки говорит один из детей. — Тут однажды жестоко убили какую-то девушку, и её душа теперь от страданий повредилась, разорвалась! Обида её поглотила! Поэтому теперь раз в три года она ищет тех, кто поздно гуляет, и уносит с собой! А потом откусывает ноги, руки и голову!       — Точно! Вчера один мальчик из окна видел ночью призрака!       — А дети с площадки сказали мне, что слышали вой! Кто-то звал на помощь!       — Ужас! Надо скорее домой к мамочке!       А Вэй Ин стоит, слушает и всецело верит — он же необразованный, забитый и униженный ребёнок, который не понимает, кому можно доверять, а кому — нет. Он напуган, ведь знает, что в случае опасности его никто не защитит; чувствует себя так, словно сейчас кто-то подойдёт сзади, схватит и сожрёт. Вэй Ин не дышит, ощущая, как сердце пропускает удар, и неизвестно — из-за ветра или холодного дыхания злостного призрака. Кто-то уже позади него?       Лань Ванцзи знает, что всё сказанное — чушь, и не решается что-либо сделать, когда видит в глазах Усяня дикий, парализующий страх. Его дальнейшие действия будут определять отношения с этими детьми, с Вэй Усянем и его воспитанием. А дети эти, злые и безжалостные, продолжают запугивать…       — Нет! Это неправда! — от страха пищит Вэй Ин. — Неправда!       — Как же? Правда-правда! Хочешь проверить? Останься здесь и увидишь! Завтра от тебя останутся рожки да ножки!       СяньСянь крупно дрожит, дышит прерывисто, закусывает губы, хнычет и плачет навзрыд. Он смотрит на Лань Чжаня, а тот в глазах этих читает какую-то надежду, отчаянную муку, горькую обиду и страх. Ванцзи чувствует, как его охватывают жалость и грусть за этого ребёнка, словно тот несёт на себе всю несправедливость жизни, будто весь мир его презирает, ненавидит, когда ему хочется, наверное, доброты, теплоты и любви…       — Нет никакого призрака, — твердо и уверенно говорит Лань Чжань, делая шаг к забору. — Нахалы и бесстыдники! Для чего вы доводите его, вам весело?       — Ты встал на защиту какого-то нищего сироты?       — А что, только потому что он не богат и живёт здесь, он не человек? — гневно кричит. — Это вы нелюди! — Лань Чжань загораживает Вэй Ина собой и вытягивает руку. — Уходите! Я не буду с вами общаться, вы плохие люди!       Дети смотрят на него с высокомерием, фыркают и уходят. Лань Чжань поворачивается к Вэй Усяню, и в его глазах, больших и выразительных, виднеется океан ядовитой, кислой, глубокой обиды, что смешивается с острым страхом и болью. Губы Вэй Ина поджаты, брови сведены, кулачки сжаты, а маленькое и грязное тело неистово дрожит.       — Нет никакого призрака, не слушай их, они говорят чушь, — спокойно и тихо говорит Лань Чжань. — С тобой ничего не случится.       — Но… н-но… — срывающимся голосом пытается что-то сказать Вэй Ин. — А если… если правда…       — Неправда! — злится Ванцзи, случайно срываясь. — Неужели ты веришь в эти сказки?! Нужно книжки больше читать! Ерунда какая!       Кто ему ответит? Если Вэй Ин разомкнёт уста, то уже не сможет их закрыть обратно, а ему нельзя плакать. Запрещено. Поэтому он молчит и смотрит, смотрит и молчит, а Лань Чжань бесится с этого и уходит, напоследок бросая:       — Чудной!       Лань Ванцзи уходит, а у Усяня дрожит подбородок. Он убегает за дерево, чтобы тихо-тихо выплакать всю огромную обиду, несоразмерную его телу, чтобы уснуть на корнях, сжавшись в клубок от холода, и чтобы рассказать что-то бегающим туда-сюда насекомым, потому что кроме них у него никого нет. А потом сильно заболеть, узнать, что такое пневмония и воспаление почек, ещё месяц пытаться выжить, побывать на грани смерти и оказаться в реанимации в восемь лет, потому что никто его спасать не хотел; наказание не отменяли, несмотря на недуг, и спал он на полу, пока не стало совсем опасно.       И никто за него слова не скажет, не заступится.       Он спит на холодном полу с пневмонией и воспалёнными почками, чтобы потом едва ли не умереть на белых простынях в больнице. Через два месяца Вэй Ин снова увидит Лань Чжаня, посмотрит в спину, встретится взглядами и поймёт, что, наверное, о нём забыли. Но спустя неделю убедится, что это неправда.       Лань Ванцзи, увидев его, едва не срывается на бег, подходит к забору и с нетерпением спрашивает:       — Привет! Где ты был?       А Вэй Ин удивляется, потому что даже не надеялся, что его запомнят, и, испугавшись, радуется, вскакивая и начиная улыбаться.       — Лань Ванцзи! — и если бы между ними не было забора, он бы точно обнял его. — Ты помнишь меня?       — Конечно, почему я должен тебя забыть? — с простотой и лёгкостью проговаривает. — Куда ты пропал? Я не видел тебя очень долго.       — Я болел…       — Так долго?       — Ну, я сильно болел… — СяньСянь неловко чешет затылок и садится на землю. — Как твои дела, Лань Ванцзи?       — Всё хорошо, — А-Чжань следует его примеру, присаживаясь на траву. — Как ты себя чувствуешь сейчас? Чем ты болел?       — Я отлично себя чувствую! Не знаю, какой-то болячкой болел, ничего серьезного!       Они болтают о простых вещах, а Вэй Ин одет во всё тот же комбинезон, те же босоножки, ту же футболку… Он всё такой же, каким был несколько месяцев назад, и останется таким до первого критичного случая, до первой ситуации, когда предстанет перед людьми настоящим.       Но пока что Вэй Ин улыбается, его глазки блестят, щёки болят от смеха, он энергичный и радостный.       Проходит целая череда месяцев, сменяется сезон, и Лань Ванцзи начинает замечать: Вэй Усянь, его друг за забором, то сжимает коленки, то гнёт пальцы, то подпрыгивает на месте, то губы сжимает, будто сдерживаясь. Ни разу не плачет при нём с тех пор, как столкнулся с другими детьми, не жалуется. У него всегда всё хорошо, он отлично себя чувствует, ничего не болит.       Вэй Ин вечно один — для Лань Ванцзи это очевидно. Рядом с Усянем не видно ни воспитателей, ни друзей. За все месяцы, проведённые в компании друг друга, никто не подходил к нему, не контролировал, не спрашивал, не звал, не предупреждал о дожде или обеде.       Зато у Вэй Ина по всему телу россыпь синяков: тёмных, налившихся, фиолетовых, красных, жёлтых, уродливых. Иногда виднеются свежие раны на руках, ладонях, плечах, лице, ляжках — кажется, будто его бьют розгами, плетями или прутьями. Внимание привлекают и опухшие глаза, синяки под веером ресниц, лопнувшие капилляры. Коленки его никогда не приобретают красивого, здорового вида; они всегда, при каждой встрече, израненным рисунком приковывают взгляд — вечные ссадины, заживающие или свежие. Лань Чжань, думая об этом, не может вспомнить и раза, когда видел бы колени Вэй Ина чистыми.       Вэй Усянь хромает, лежит на земле и не встаёт. Он всегда говорит, что ему так хочется, ему так нравится. Даже когда на улице холодно, а земля мерзлая, Вэй Ин остаётся в штанах и, очевидно, старой износившейся кофточке. Без куртки, без шарфа, без шапки. Так и лежит на земле, утверждая, что всегда, без исключения, всё хорошо, ему тепло и у него ничего не болит.       У Вэй Ина серые, живые, сияющие и выразительные глаза никогда не гаснут. Вопреки покалеченному телу они светятся, придавая особую силу и надежду.       Каждую встречу с Лань Ванцзи Вэй Ин воспринимает искренне и глубоко; как дети, радующиеся Новому году или прыгающие от счастья из-за долгожданного подарка. Однако Вэй Усяню ничего не нужно — ни подарков, ни Нового года. Он прыгает и радуется приходу Лань Чжаня один раз в неделю, смущая и создавая впечатление, что их встречи — единственное хорошее в его маленькой детской жизни.       А Лань Чжань, стесняющийся этой настоящей искрящейся радости, привязывается к мальчишке за забором в обносках и начинает уходить из дома пораньше — на час, а то и на целых два. Он хочет подольше посидеть с Вэй Усянем, поболтать, рассказать о каких-то самых очевидных и простых вещах, которые тот не знал. Ванцзи искренне думает, что Вэй Ин притворяется, что льстит ему; откуда он мог знать, что притворства никакого не было!       Лань Чжань хочет дать мальчику попробовать то, что сам ест каждый день, угостить сладостями, подарить игрушку. Лань Чжань даже учит его писать несколько иероглифов, терпеливо объясняя всё, что знал, просит прописывать, заниматься… И Вэй Ин всегда старается: на листочках, на земле, с карандашиком — он делает это настойчиво и упорно, думая о каждом написанном слове.       Безусловно, странное поведение не может остаться незамеченным. Первой подмечает изменения мама и тут же принимает меры. Она говорит своему старшему сыну ждать, не лезть и ничего не говорить папе, чтобы всё осталось в секрете. И однажды, тайком, в тихую, женщина следует за своим дорогим сыном, стараясь не попасться на глаза.       Лань Чжань идёт верным путем к языковой школе, никуда не сворачивает… нет же! Свернул, направился через задний двор, остановился у ворот детского дома и подошёл к забору на небольшом холме. Мама, мадам Лань, замечает мальчишку по ту сторону, видит, как вскакивает этот неизвестный, как улыбается до ушей, говорит что-то, а Лань Ванцзи садится на траву, достаёт из портфеля конфеты и передаёт мальчишке; тот в ответ протягивает какие-то листочки через железные прутья.       Мадам Лань не знает, что думать, но не спешит уходить. Она ждёт, когда дети доедят, а после медленно и мягко выходит на свет. Собственный сын не видит её, а вот мальчик замечает, возносит глаза, пугается, подскакивает, тут же обратно садится в позу и спешит уже извиниться, выглядя виноватым.       А Лань Чжань знает, почему Вэй Ин себя так ведёт, поэтому разворачивается и сталкивается со взглядом матери.       — Мама…       Кажется, от этих слов всё нутро маленького А-Сяня поджимается.       — Привет, мальчики, чем вы занимаетесь? — спрашивает она, стараясь не быть резкой. Тон её непринуждённый, ласковый и нежный, как и поза, как и взгляд. Она вся такая — тёплая и заботливая.       — Мама, это… это мой друг, Вэй Усянь, — немного волнительно щебечет маленький Ванцзи. — Не ругайся, мама, он очень хороший.       — Я не собиралась ругаться, — женщина присаживается на корточки рядом с сыном. — А-Сянь, не бойся меня, — и на неё поднимается испуганный взгляд серых глаз. — Я мама Лань Ванцзи, приятно познакомиться, — ей кратко кивают. — А почему ты раньше не рассказал нам, А-Чжань?       — Мама, вы бы ругались.       — Нет, почему же?       — Папа бы ругался.       — Возможно, но и с ним бы я поговорила. А-Чжань, А-Сянь, вы давно дружите?       — Мы познакомились, когда я впервые пошёл на занятия здесь, — золотые глаза обращаются к нежному лицу мамы. — Я буду продолжать дружить с ним, даже если ты скажешь, что мне нельзя, — абсолютно серьёзно и непреклонно заявляет.       От такой юной уверенности и непоколебимости поражается не только мама, но и сам Вэй Ин.       Лань Чжань — послушный ребёнок, который никогда не идёт против родителей. Он всегда выполнит то, что скажут, сделает всё по правилам и наставлениям. Уверенность, с которой Лань Чжань заявляет об этом, поразительна. Мадам Лань несколько секунд ничего не может ответить, держа зрительный контакт с сыном, а затем хлопает ресницами, тянет слабую улыбку и обращает взгляд на Вэй Усяня. Мальчик бурно краснеет и заминается, не ожидая подобного. Несмотря на старые вещи на нём и крайне тяжёлое положение, он выглядит очаровательно, миниатюрно, словно хрупкий, с милыми и нежными чертами лица.       — А-Сянь, — переключает внимание на себя. — А ты давно в этом доме живёшь?       — Меня забрали, когда мне было два… три года, — скомкано и робко отвечает, глазами бегая от точки к точке, от земли до пальцев, от пальцев до деревьев справа…       — А сколько тебе сейчас?       — Восемь… мне восемь лет.       — Ты такой большой уже, А-Сянь. Ты очень красивый, не стесняйся. Тебе нравится дружить с Ванцзи? — милый и зажимающийся мальчик опять кивает ей определенно медленнее, чем в первый раз, держа взгляд своих глаз на тонких чертах лица женщины. — Как хорошо, я рада, что у Ванцзи есть такой друг. Вам, наверное, не нравится играть через забор?       — Нет, это нормально, — Лань Чжань, думая, что его сейчас отсюда уведут, запретят дружить с Усянем, пытается доказать, что его здесь и в этой компании ничего не смущает.       — Но уже холодно, а вы на земле сидите. Скоро выпадет снег, вы же можете заболеть.       — Мама, нам не холодно. Я ношу в термосе горячий зеленый чай, а даже если заболею, то не буду пропускать школу. Мои оценки всё такие же высокие, — строго и сурово чеканит Лань Чжань. — Не надо отговаривать меня. Я буду дружить с ним в любом случае!       — Хорошо-хорошо, А-Чжань, я ведь и слова не сказала. Я хотела предложить вам свою помощь.       Мадам Лань договаривается с воспитателями, чтобы в одни выходные Ванцзи мог играть с Вэй Ином на территории детского дома, а в другие — за её пределами, на ближайшей площадке, под присмотром воспитателей или самой мадам Лань.       Для Вэй Ина открываются новые впечатления и эмоции, а для Лань Чжаня — факты. За долгое время наблюдений он замечает, что «надзиратель», следящий за ними на площадке, слишком грубо одёргивает Усяня, слишком часто на него огрызается, срывается, кричит, упрекает и многое запрещает. Однако Ванцзи не мог вмешиваться — сам Вэй Ин запретил ему, впервые показав себя с такой стороны. Он говорил серьёзно, хмуро и недовольно, а однажды грубо и безукоризненно рявкнул:       — Не лезь, никогда не лезь! Тебе не за чем, всё в порядке!       Спустя полгода подобных встреч Вэй Ина начинают уводить, когда они находятся в детском доме. Неизвестно куда, насколько и зачем: понятно только, что Усянь должен быть за что-то наказан.       Каждый из немногих раз Вэй Ин возвращается к Лань Чжаню трясущимся, едва ли не до смерти запуганным и дергающимся, а Ванцзи, не зная, что ещё делать с этим, обнимает его, успокаивает, а потом спрашивает: «Что они сделали?», но ответов всё равно не получает. На него лишь смотрят благодарными глазами: им ещё неизвестно, но во взгляде скрывалось больше смысла, чем одна благодарность; там бурлящие чувства топили радужку, там слишком глубокое для малышей комплексное ощущение, там — всё-всё и даже больше. Однако они были детьми, не способными проанализировать себя и сказать, что любят, что верят, что думают каждый день и скучают. Для них это слишком сложно, всё оставалось на поверхности, но внутри уже пускались корни, вцепляясь и распускаясь.       Они ещё слишком малы, чтобы думать о глубокой любви. Пока им хочется покоя, объятий, касаний, смеха. Чтобы не чувствовать боли, опасности. Чтобы всё было хорошо и ничего не пугало. Вот чего они хотят.       А потом им внезапно исполняется двенадцать. Больше не восемь, не девять лет. Лань Чжань заканчивает свои курсы ещё в одиннадцать, но с Усянем, который всегда его ждёт, всё равно видится.       Внезапно время оказывается намного быстрее, чем они думали. Неожиданно из детей они становятся подростками, приобретают формы тел, черты лиц начинают меняться, и, конечно, проявляется вторичный пол.       Вэй Ин оказывается омегой, и это не удивляет мадам Лань ни капли. Она поздравляет его с этим, говорит, что Вэй Ин милый, красивый, хороший и всем нравится. Утверждает, что он может положиться на неё, так как сама является омегой. Однако проходит три месяца, а у Вэй Ина ни запаха, ни цикла. В ответ на это он говорит им:       — Задержка в развитии.       Отвечает и врет, и, сколько бы они ни пытались узнать настоящую причину, она так и не становится им известна.       Вэй Усянь никогда не радовался своему статусу. В день, когда узнал о вторичном поле, он чувствовал себя очень тревожно, но Лань Чжань так и не узнал причину такого волнения. В его понимании, быть омегой — хорошо и здорово.       Им двенадцать, когда Вэй Ина забирают в семью.       Ни сам Усянь, ни Лань Чжань, ни мадам Лань не знали об этом. В выходной, когда они по привычке встречались в детском доме, в небольшой игровой комнате, дрожащий мальчишка в грязной одежде плакал навзрыд, задыхаясь, умоляя не отдавать его, не оставлять, говоря, что он не хочет, ему страшно. Лань Чжань, которому не свойственна плаксивость, сам расплакался. Усяня успокаивал и словами, и запахом, а тот изливал душу, рассказывая все свои секреты. В тот день Лань Чжань узнал слишком много за раз...       Он пообещал Вэй Ину никуда его не отпускать, клялся, что никто его не заберёт, не забудет, не оставит и не бросит. Затем Лань Чжань мигом добрался до дома и объяснил всё маме в слезах. Она, переживая пуще прежнего, начала дозваниваться до воспитателей, до руководства, а там ей назначили встречу на завтрашний день.       Вот только, приехав на следующий день, Вэй Ина уже не было.       Лань Ванцзи, переполненный парализующим страхом и уничтожающим гневом, ругался на каждого представителя администрации, обещая возбудить уголовное дело. Но ему саркастично отвечали:       — На каком основании? Процедура усыновления вполне законна, нет? Жестокое обращение с детьми? Мы никогда не применяли насилия к Вэй Усяню. Напротив, спросите у него, посмотрите камеры. Вы ничего не найдёте.       Однако Лань Чжань знал, что они избивали Усяня, но тот, вероятно, не расскажет ни о чем полиции из-за страха.       Никакую информацию о новой семье им не дали.       Они потеряли Вэй Ина.       Они встретились вновь, когда им было тринадцать.       Лань Чжань в течение года ни дня не проводил, не пытаясь найти Усяня. Каждые выходные он приходил на порог детдома, выпрашивал ответ, спрашивал у прохожих, когда находился в разных частях города, искал в интернете, но никто не видел Вэй Ина. Он искренне чувствовал себя преданным псом, что ежедневно таскается к одному месту, где хозяин его оставил. Никогда ничего не получалось, его гнали оттуда взашей, а юное сердце разрывалось на куски от неизвестности.       Лань Чжань в очередной раз, как бездомная шавка, приполз под дверь детского дома, чтобы в тысячный раз спросить, где Вэй Ин, а ему даже не открыли. Он оборачивается, встаёт спиной к ржавому забору и смотрит на площадку напротив, замечая одинокий худой силуэт на качелях. Чтобы распознать в этом одиноком парне Вэй Усяня, потребовалось две секунды. В следующее мгновение его крик оглушает птиц, а ноги сами несут к качелям.       Усянь так пугается, вжимает голову в плечи, спрыгивает с качель и, когда понимает, кто к нему бежит, замирает от удивления. Его заключают в крепкие объятия, что-то говорят, а он не слышит ничего, стоя истуканом и осмысляя происходящее. Затем тоже обнимает в ответ, начинает плакать, жаться, скулить и выть, пытаясь что-то сказать и сильнее прижаться.       Вэй Ин не рассказывает, что происходило с ним в течение года, не говорит ни о том, как себя чувствовал, ни о том, чему подвергался. Просто рассказывает, что его забрали, а он не хотел; что доступа в интернет не было, а он очень желал увидеться; что не мог никак выйти на Лань Чжаня; что от него отказались, что он никому не нужен, что вернулся…       Через месяц Вэй Ин и Лань Чжань снова проводят время вместе в одной из комнат детдома, как и год назад. Они находятся очень близко друг к другу. Лань Чжань, слушая, казалось бы, простые истории Усяня о детстве, понимает, что за этими словами скрываются ужасные и полные несправедливости события. Внутри нарастает гнев, он отвлекается и теряет контроль над своим запахом, что усугубляет ситуацию. Повернувшись к Вэй Ину, Лань Чжань обнимает его, прижимает к себе и успокаивающе говорит, что всё будет хорошо.       Ванцзи только что проявился как рецессивный альфа и не умеет хорошо управлять своим феромоном, что приводит к неприятным последствиям. Вэй Ин мгновенно реагирует: его лицо заливается краской, он начинает потеть и дрожать, а вскоре и вовсе отползает в сторону. Через час его запах, больше не скрываемый блокаторами, наполняет комнату тяжелым и тягучим ароматом, настолько насыщенным, что Лань Чжань едва может его вынести. Вэй Ин, не выдержав, теряет сознание всего через сорок минут.       Неизвестно, цикл ли это или Ванцзи спровоцировал, но у Вэй Ина начинается первая в его жизни течка. Они не могут увидеться целых полтора месяца, потому что она проходит с осложнениями: он бредит, ловит галлюцинации, теряет сознание и сильно худеет.       Всё с самого начала было неправильно. Цикл омег состоит из постепенного увеличения выработки гормонов. Сначала идёт предтечка, затем течка, и несколько дней человек отходит от прошедших периодов, потому что организм выматывается. Однако Вэй Ин, принимающий блокирующие вторичный пол препараты, не проходил через какой-то путь к такому сильному и тяжелому явлению, как течка.       Это становится настоящей катастрофой, потому что Лань Чжань с самого начала знал, что никто о Вэй Ине не позаботится.       Он обращается к матери за помощью, и она не отказывает. Лань Чжаню удаётся выбить у администрации разрешение охранять ту каморку, в которую Усяня заперли на время его внеплановой течки. Мадам Лань отводит сына от каморки из-за слишком сильного запаха, вызывает врачей и вместе с ними сидит над кроватью Вэй Ина. Тот не только ничего не понимает, но и плачет, бредит и едва дышит от сильной боли. Доктора выписывают таблетки и обязывают постоянно следить за мальчиком, поить и кормить его, так как сам он не сможет себе помочь.       Когда врачи собираются уйти, Вэй Ин садится на матрасе, держа глаза чуть-чуть приоткрытыми, и совсем жалостливо, убито и разбито зовёт:       — Подождите, Лань Чжань… пожалуйста, я очень хочу… позовите Лань Чжаня…       Мадам Лань подбегает к нему, укладывает обратно, стирает слёзы с щёк и клятвенно заверяет, что Лань Чжань рядом, с ним, здесь, что его никто не оставляет, что всё хорошо.       — Мне больно… — бессильным голоском шепчет.       — Я знаю, мой милый, скоро больно не будет, я обещаю, — говорит она, сидя перед матрасом тринадцатилетнего мальчика. Ей никогда не приходилось видеть такую течку, ни у кого на её памяти она не проходила столь болезненно и тяжело. Вэй Ин в слезах, в холодном поту, в бреду зовёт её сына, и ей известно, что ему больно. Её материнское сердце разрывается на куски. — Хочешь, я поглажу живот, и боль пройдёт?       — Нет, — скулит Усянь, глядя мыльным взглядом мимо женщины. — Я хочу к Лань Чжаню… умоляю… пожалуйста…       Однако им нельзя взаимодействовать: у Вэй Ина течка проходит не так, как следует. У него не выделяется ни эстроген, ни тестостерон, ни один из нужных гормонов. Вместо этого он испытывает лишь боли, спазмы, повышенную температуру и галлюцинации. Лань Чжань, будучи рецессивным альфой в период перестройки организма, также находится в уязвимом состоянии. Если позволить им встретиться, результат будет непредсказуемым, и они с лёгкостью могут нанести друг другу серьёзный вред.       Мадам Лань сидит в коморке, пока Вэй Ин не засыпает, а потом возвращается к своему сыну и объясняет всё, что знает. Лань Ванцзи говорит:       — Мама, пока тебя не было, я слышал разговоры других детей.       — И что?       — Вэй Ин не в безопасности, — с сильным намёком проговаривает. — В двери слабая защёлка, пару раз подёргать, и она откроется. Мне нужна уверенность в его безопасности, мама.       — Что ты предлагаешь?       — Вывезти его в отель или в наш загородный дом.       — Это так просто не сделать, А-Чжань, — утомлённо вздыхает она, потирая пальцами лоб. — Нужно оформлять документы для этого. Мы не успеем, его период за это время закончится.       — Тогда я буду находиться здесь.       — Мы попросим твоего папу!       Цинхэн-Цзюнь, после долгих уговоров супруги, не смог отказать и, подключив свои связи, добивается разрешения для своего сына оставаться в детдоме до тех пор, пока у Вэй Ина не закончится течка.       Лань Чжань денно и нощно сидит под дверью, но никогда не заходит. Ему приходится пить антибиотики, блокирующие обоняние, но он не жалуется. На неудобную кровать, плохое отношение и отвратительную еду ему тоже всё равно, потому что это неважно, когда речь идёт о безопасности Вэй Ина. Когда тот просыпается, то постоянно плачет и зовёт Ванцзи. Это становится настоящим адом. Лань Чжань не может просто слушать и молчать, поэтому говорит с Усянем через дверь. Это даёт Вэй Ину хоть какое-то успокоение, но он по-прежнему умоляет хоть кого-нибудь прийти к нему.       Он плачет и просит Лань Чжане обнять его, подержать за руку, говорит, что ему очень больно. Вэй Ин хочет рядом присутствия или запаха, и Ванцзи формирует и выпускает свой феромон для него, утешая, прекрасно понимая, что это небезопасно. Однако он не может ничего не делать. Ему запрещено входить в каморку Усяня, поэтому нельзя его обнять, подержать за руку или просто побыть ближе. Сидеть и слушать молитвы становится невыносимо, слишком тяжело.       Приходит мадам Лань — единственная, кто может безопасно зайти в комнату. Она приносит нормальную еду, кормит и поит Усяня, обнимает, гладит и держит за руку. Затем она успокаивает своего сына, поддерживает его, говоря, что Вэй Ину легче, он пьёт таблетки и много спит.       Зато Лань Чжань не может спокойно спать. В одну ночь, проснувшись, он выходит в туалет, но вместо этого ввязывается в перепалку со старшими альфами, которые хотят зайти в коморку Вэй Ина. Он отстаивает свою позицию, готовится даже подраться и спокойно принимает возможность быть избитым, но ни за какую цену не позволяет кому-то подойти к Вэй Ину. Ему везёт — никто не решается нападать с кулаками. В ту ночь он не отходит от двери и каждый раз, засыпая, переживает о сохранности омеги.       Минует неделя, и, наконец, ад Вэй Ина заканчивается. Он приходит в себя, но теперь боится выходить. Только когда к вечеру приходит мадам Лань, омега решается переступить порог злополучной коморки и уходит в душ, всё ещё не полностью отошедший. Он чувствует себя болезненно, ужасно слабо и грузно. Лань Чжань с облегчением обнимает его, а Вэй Ин, вдохнув воздух в его объятиях, просит посидеть так немного. Ему не отказывают.       Вэй Ин теряет в весе, под его глазами пролегают тёмные синяки, а организм всё ещё не может прийти в себя после произошедшего, поэтому мадам Лань снова вызывает врачей и месяц выхаживает за собственный счёт. Она не жалеет о своём поступке и подобной благотворительности. Ей кажется, что так нужно, ведь она живёт по совести и чести, любит своего сына, переживает за этого несчастного сироту, который пережил больше, чем некоторые взрослые. В будущем она лишь убедится в том, что ни одно её действие не было пустым или бесполезным. Пусть госпожа делает это безвозмездно, её доброта окупится сполна.       Время всё ещё очень быстро, а некоторые вещи — удивительны.       Так, например, через полгода на порог детского дома заявляется некий мужчина и заявляет, что является родным дядей Вэй Усяня, братом его отца. Разумеется, ему не верят. Приходится начать процесс сбора документов и подтверждения родства, в течение которого и мадам Лань, и Лань Чжань встречаются с Вэй Ином, узнают об этой новости и выходят на этого мужчину. Его имя — Цзян Фэнмянь, и он оказывается настоящим, единокровным родственником тринадцатилетнего сироты.       Семья Цзян соглашается на предложение мадам Лань не разлучать детей. Они отправляют Вэй Ина в одну школу с Ванцзи. Мадам Юй, испытывающая добрые чувства к мальчику, строго наказывает пройти полное обследование. Когда мадам Лань, сдружившись с ней, объясняет примерную ситуацию, в которой жил Усянь, женщина также обязывает его посещать психотерапевта.       Вэй Ин больше не живёт в страхе, не спит под кронами деревьев, не подвергается насилию. Он начинает жить, проходит лечение, восстанавливает свою половую систему, решает внутренние проблемы, учится. И, самое главное, больше не находится в одиночестве, не носит заношенные вещи, не сталкивается с унижениями и каждый день видится с Лань Чжанем! Даже знакомится со всей его семьей, сидит у него в гостях.       У него самого, оказывается, есть брат, Цзян Чен, с которым он тоже сближается, знакомится. Всё это так страшно, неловко, неизвестно и рискованно, но стоит того. Есть сестра Яньли, которая старше их двоих и состоит, вероятно, на сто процентов из одной только утончённости и нежности. Она не живёт с ними, но часто приезжает.       Все стоит того, потому что к нему, несмотря на уже въевшийся страх, относятся хорошо, по-доброму и с пониманием. За глупость и незнание не ругают, за привычки прошлого, отголоски, последствия травм не наказывают.       Однажды мадам Юй видит, как Вэй Усянь высыпает в угол на полу целую горку сушёного гороха, уже намереваясь, вероятно, встать на него, но его вовремя одёргивают, выясняют, что произошло, а ответом служит:       — Я разлил воду.       Или, когда он на десять минут проспал время завтрака, которое никогда не было обозначено в семье, пришёл к Цзян Фенмяну, встал на колени и вытянул запястья, склоняя голову и признаваясь в содеянном. Конечно, никто не бил его по рукам, не ругался, не лишал за мнимое опоздание завтрака. Его подняли, поддержали, объяснили мягко и аккуратно, что всё в порядке и ничего страшного в этом поступке нет.       Идут недели, месяцы. Вэй Усянь лечится, осознаёт, меняет мир вокруг себя, свои устои, привычные и, казалось бы, ранее очевидные вещи, не поддающиеся сомнению. Всё становится иначе, и сам Вэй Ин превращается в другого человека бесповоротно и окончательно. Он расцветает, выпрямляется, его лицо приобретает краски жизни, глаза горят, а улыбка озаряет лицо чаще.       Вэй Ин больше не сидит один, не засыпает в слезах, не думает о предстоящем наказании. Он думает о том, что проснётся завтра, позавтракает с Цзян Ченом, пойдёт с ним в школу, а потом убежит к Лань Чжаню, обнимет его, сможет сесть вместе с ним на перемене, чтобы пообедать, а после — погулять. Вещи меняются, время скоротечно, а Лань Чжань, как и в восемь лет, защищает его от нападок в школе, находится рядом и смотрит мягко, спокойно, без презрения и ненависти.       Лань Чжань всё ещё учит его писать, объясняет по вечерам дома темы, носит ему какие-то сладости, приглашает на ужины со своей семьей.       Лань Чжань уже знает о себе всё, что должен знать, понимает то, чего раньше не понимал, поэтому просто даёт время Вэй Ину. Время, чтобы влиться в новую жизнь, войти в новый ритм. Сам находится неустанно рядом, помогает и поддерживает. Он считает, что это самое правильное решение: не открыться сейчас, потому что Вэй Ину до сих пор сложно, пусть уже прошло время, пусть привык. Тем не менее ношу этих чувств Ванцзи не намерен возлагать на него. До поры до времени. Пока Вэй Усянь слеп и не видит некоторых вещей, семья Лань, знающая своего сына, всё равно замечает изменения.       В один из вечеров, вернувшись после позднего сеанса кино, Ванцзи пьёт чай с братом и мамой на кухне, и та совершенно спокойно спрашивает:       — Ты же влюблён в А-Сяня?       Странный, но абсолютно элементарный и очевидный вопрос. Лань Чжань ставил на уши весь детский дом только ради безопасности Вэй Ина. Он сидел под его дверью в первую течку и разговаривал с ним. В восемь лет защищал от нападок зазнавшихся детей, не обращая внимания ни на происхождение Усяня, ни на его внешний вид — ни на что, кроме него самого. Он так много успокаивал Вэй Ина, обнимал и даже выпускал свой запах.       Лань Чжань сделал для него гораздо больше, чем когда-либо для кого-то.       Вопрос действительно глупый.       Лань Чжань без раздумий отвечает:       — Да.       — И что ты делаешь? Он знает?       — Мы не совсем глупые, мы оба догадываемся. Я ничего не делаю, я хочу, чтобы он просто окончательно привык к этой жизни.       — Но?       — Но потом я заберу его в свой дом.       — Почему не сейчас?       — Мы разберёмся сами тогда, когда для этого придёт время. Я заберу его к себе.       Лань Сичень удивлённо вздыхает, но кивает. Ему уже давно было понятно, что будет нечто подобное, и всё, чего он желает младшему брату, — только счастья.       И вот им шестнадцать лет, они запираются в комнате Вэй Ина, чтобы сделать очередной общий проект. Однако сам омега выглядит как-то странно — места себе не находит, пальцы гнёт, в глаза будто боится взглянуть и дышит через раз. Ванцзи уже наизусть знает всё его поведение, и происходящее сейчас не похоже ни на тревожность, ни на желание подразнить, ни на озорство.       Вэй Ин его вообще не слушает, не слышит объяснений, находясь где-то за пределами реальности. Он смотрит украдкой, тревожится, на месте ёрзает, вздыхает и закусывает губы.       — Вэй Ин, — призывает к вниманию, — ты меня слушаешь?       — Да, — спешно чеканит он. — Нет! Не слушаю! — и тут же опровергает, громко заявляя, поднимается с места и смотрит в золотые глаза. — Лань Ванцзи! Мне нужно тебе кое-что сказать!       — Что? — его никогда не зовут по этому имени, а Усянь принципиально не использует данную форму обращения, потому слышать такое сейчас очень странно. — Хорошо, говори.       Но ничего дальше не следует. Вэй Ин стоит, открывает и закрывает рот, сжимает и разжимает кулаки, громко выдыхает и так волнуется, так переживает, что весь изводится.       Ванцзи смотрит на него спокойным переливом янтарных глаз, моргает медленно и весь из себя источает умиротворение. Расслабленная поза и лёгкий взгляд становятся абсолютной противоположностью Вэй Ина, который от его уравновешенности начинает нервничать ещё больше.       Он не знает, совершит ли сейчас ошибку или примет самое лучшее решение в своей жизни, тем не менее, рискует.       Да так рискует, что ничего и не говорит. Встаёт на колени, берёт Ванцзи за лицо и крайне нелепо, неумело и глупо прижимается своими губами к его. А затем жмурится, хмурится, дрожит, но не отрывается.       Лань Чжань сначала замирает в шоке, а потом, через пару секунд, обхватывает за талию и вгрызается в эти никем не целованные, мягкие и желанные губы, расслабляя и себя, и Вэй Ина. Он целует правильно, насколько знает, краснеет сам и смущает Усяня. Не отрывается, не прерывается, напирает, углубляет, на пробу лижет уста раскрывшиеся языком, ловит тихий выдох-стон, снова припадает, целует, проникает языком и управляет процессом.       Вэй Ин в его руках обмякает, дёргается, цепляется за любую часть тела, через пару минут хнычет, немного отодвигается, но его тут же ловят и затягивают обратно.       Так продолжается снова и снова, пока губы не начинают болеть, пока воздух окончательно не заканчивается. Тогда, растрёпанные, взъерошенные, смущённые и глупые, они оторвутся друг от друга, будут дышать в уста, а Усянь улыбнётся солнечно и, со всем сердцем, прошепчет:       — Я… я тебя люблю, Лань Чжань.       И воздух, казалось, жизненно необходимый ресурс, окажется совершенно ненужным, а сердце, которое без остановки должно работать, замрёт. В голове, постоянно полной мыслей, становится пусто, как в засохшей пустыне.       Это ни тяга, ни симпатия, ни временная заинтересованность, ни влюблённость. Это любовь, взращённая годами, слезами, ужасом, теплотой и дружбой, разлукой и воссоединением. Любовь, пронесённая через года, окрепшая, глубокая и настоящая.       Теперь, сколько бы им ни было лет, они смогут анализировать, понимать и знать, что желание защитить, прикоснуться, обезопасить — всё это про любовь. Чтобы больно никогда не было, чтобы опасности не существовало и ничего не пугало — всё от любви, привязанности, понимания, принятия, большого пути вместе, от разных сторон и ситуаций, которые они пережили вместе.       С одним единственным человеком, подаренным судьбой, раз и навсегда.       — Я люблю тебя.       Им шестнадцать, они юны, неопытны, не научены, но до безумия любят, признаются друг другу в чувствах, целуются, утирают редкие слёзы счастья, смущаются вместе и смеются прямо в губы.       И всё это комплексное, новое, неизвестное — они больше не в статусе друзей. Теперь им разрешены все касания, взгляды и улыбки.       Лань Чжань начинает ухаживать правильно: романтично, с цветами, приглашениями на свидания, со сладкими подарками и без повода. Вэй Ин принимает всё это, по ночам плетёт браслеты из бисера и мулене, чтобы потом подарить. Он шьёт фигурки, вышивает чёрных и белых кроликов, прикрепляет к ним крючки и преподносит как брелок.       Вэй Ин сбегает от дяди на поздние прогулки с Лань Чжанем, имея защиту в виде тёти, приводит Ванцзи к себе домой, запирается в комнате и выходит оттуда уже заласканным, с глупой неловкой улыбкой, чуть припухшими губами и красными щеками. С такими же пунцовыми щеками он идёт в класс, когда Лань Чжань впервые целует его в школе при большом количестве людей. Неизвестно, что его на это натолкнуло, но эффект произвёл должный — весь оставшийся день Усянь был просто не в себе и не мог думать ни о чём, кроме этого лёгкого ненавязчивого поцелуя.       Вэй Ин лечится с тринадцати, как только попал в семью к дяде, и из-за этого он не мог полностью погрузиться в свою первую подростковую любовь, как и Лань Ванцзи, которому, в свою очередь, было запрещено вмешиваться в лечение Вэй Усяня и выпускать свой феромон рядом с ним. Им стало известно, что первая внеплановая течка была стимулирована влиянием феромона Лань Ванцзи. Во избежание любых рисков Вэнь Цин просила его контролировать себя. Поэтому всё, что они могли, — это целоваться без дальнейших поползновений друг к другу. Вэй Ин мог поклясться, что скоро сотрёт себе либо руку, либо гребанный член, но не жаловался, ведь понимал причину воздержания.       Тем не менее, несмотря на понимание причин, они по-прежнему подростки, встречающиеся со своей первой и самой сильной любовью в мире. Сексуальное напряжение между ними настолько тяжёлое, что становится осязаемым. Это замечают все, кто не слеп. Из каждого поцелуя первым выходит Лань Чжань, убирая лезущие в ненужные места руки, не касается, не смотрит и не целует.       Из-за напряжения, сексуального неудовлетворения и подростковых гормонов Вэй Ин раздражительный, нервный и конфликтный. Его искренне бесит аскетичное поведение Ванцзи, он выходит на ссоры из-за этого, но благодаря терпеливому и спокойному нраву Лань Чжаня ссор не возникает, конфликтов не происходит. Вэй Ин успокаивается и не пытается изнасиловать собственного возлюбленного.       Время идёт, и острый момент удаётся перетерпеть. Усянь успокаивается, больше не пытается зайти дальше и не выводит свою пару на конфликты.       Несмотря на все эти проблемы, они успевают постоянно ходить на свидания, жарко целоваться во всех общественных, доступных и недоступных местах, дарить друг другу подарки, яркие улыбки, громкие слова, клятвы и блестящие глаза. Этого всего с избытком.       Дядя ругается на убегающего по ночам Вэй Ина, на утаскивающего его по ночам Лань Чжаня. Тётя мужа затыкает, племянника отпускает, с Цзян Ченом смеётся. Цинхэн-Цзюнь тоже ругается на Лань Ванцзи за ночные прогулки и непослушание, но его собственная жена, точно так же, как и Юй Цзыюань, затыкает его, сына выгоняет из дома, бурчание старшего игнорирует, а потом хохочет и встречает Ванцзи в четыре часа утра до неприличия счастливого, уставшего, наливая чай и укладывая спать. Иногда даже не одного, а вместе с Вэй Ином.       Нередко Цзян Фэнмянь просто не пускал племянника домой в столь поздний час, надеясь проучить его, но госпожа Лань славилась добросердечностью, пониманием и мягкостью, поэтому спокойно принимала двоих подростков, обхаживала их, давала Усяню чистую одежду и полотенце, а затем велела спать. Проучить Вэй Ина — идея заранее провальная, но дядя надежд не терял.       А зря, потому что Вэй Ин продолжал убегать из дома, чтобы побольше времени провести под покровом ночи с Лань Ванцзи, целуясь в каком-нибудь пустынном парке.