Кукольный дом

      Все дни сливаются в единую картину. Весьма безрадостную и мрачную. В этой картине нет красок, кроме густых тёмных цветов улиц и ярко-красной, тошнотворной крови, чей запах ты можешь ощущать даже так... Стоя у полотна. В этой картине нет ничего, кроме мрачного тревожного чувства, что заседает в кишках и в мозгу импульсом. В этой картине безликие чёрные силуэты и тени высоток, что возвышаются над землёй... Прямо над местом кровавой бойни. Одним словом—лишь арт-хаус, прикрывающийся гранями нормального искусства, реализма, если можно так сказать. Хотя, что уж говорить даже в этой пародии на реальность есть правда... И она, к сожалению, куда точнее.       И эта картина — жизнь Лололошки. Точнее стала такой. Хотя, было ли раньше лучше? Ещё тогда, когда от своего прошлого он знал лишь имя и смутные отголоски момента попадания в эту реальность? Было ли лучше тогда, когда он не мог свыкнуться со своей ролью, не мог перестать ощущать себя здесь лишним и чужим, точно сломанное ненужное звено. Было ли лучше, когда началась вакханалия на острове, когда плыли они в одиночестве на корабле и даже тогда, когда из союзников у него остался только Ричард?       Он бы сказал —было. Потому что тогда дни не становились такими мрачными и одинаковыми, даже тогда, дни приносили хоть каких-то красок... Да что говорить эти дни не были омрачены тёмными густыми облаками, затягивающими небо, точно сигаретный дым или густые выхлопы фабрик, не было одинаковых лиц прохожих, живущих своей нормальной жизнью, так непохожей на его жизнь. Не было этой череды бесконечных убийств, в которых он погряз.       Но самое пугающее в этом всём, не то, что он убивал. О нет, это тоже страшно. Страшно каждый раз видеть кровь на своих руках и думать о тех мёртвых, что ночами преследуют его, смотря своими пустыми глазницами.       Но это ерунда по сравнению с тем, как хорошо лежит любое оружие в его руках, точно влитое. Точно он всегда держал холодную сталь, точно его рука всегда ощущала рукоять ножа или пистолета... Словно бы и убийства для него тоже не в новинку. Точно то жгучее ощущение внутри от всякого такого дела, что огнём разливается по органам, это тоже привычно. И это пугает хлеще факта крови и горы трупов.       Потому что кем он, черт возьми, был в своём прошлом, раз не ощущает ни тремора, ни паники, лишь холодный рассудок и цель? Кем он был раньше, если и жалости в момент выстрела в нём больше нет? Не ощущается ни трепыхание, ни острая боль. Лишь холодный расчёт.       Кем он был тогда в своём далёком прошлом, что ему так легко удаётся наводить винтовку на цель, что ему так легко орудовать ножами?       Дни сливаются в единую картину —кровавое полотно. И это полотно стало таким привычным для него. Лололошка погряз в нём с головы до пят.       И ведь некому больше рассказать о своих переживаниях. Да и что тут скажешь:"Я -убийца? Хлоднокровный мафиози, больше не знающий дней спокойной жизни? "       И это становится невыносимо.       Невыносимо каждую ночь строить из себя чертового двойника, да так искусно, что порой сам Лололошка забывался, забывал, что он на самом деле просто обычный Лололошка с амнезией, но всё ещё точно не из этого мира. Он забывал, что он не JDH, и это насмешливое лицо, с острыми акульими улыбками и презрительными взглядами — не его. Это лишь маска, плотно прошитая к лицу, приклеенная, так, что не отодрать. Этот образ въелся в его душу, стал единым целым с ним самим.       Это невыносимо тоже—больше не уметь отличить себя от другого.       Его жизнь чертово полотно с арт-хаусом, в котором больше нет правды, нет нормального или даже обычного. Есть лишь вечная ночь, покрывающая грехи. Есть лишь он, плутающий по переулкам нащупывая в кармане пачку сигарет.       Он не знает когда начал курить. Не помнил. Точно помнил, что сперва пробовал выпить, дабы расслабиться, дабы сознание его не казалось больше таким смутным, таким пульсирующим разными образами. Но это не помогло, любое пойло обжигало язык, горечью оседало на его корне, но удовольствия не приносило. В алкоголе не было того изысканного чувства расслабленности, о котором обычно говорили все подряд. Даже тот же Марло Брендо. В алкоголе не было ничего стоящего, просто потому что его влияние рассеивалось слишком быстро, не давая вкусить и толики свободы.       А потому пришли сигареты. Да это и удобнее было. Стоило не так дорого, как та же бутылка хорошего вина, да и всегда под рукой.       Это стало привычным после задания выкуривать хотя бы одну. Обжигать лёгкие едким противным дымом и точно бы заполняя себя этой горечью, становясь самим дымом. И Лололошка бы даже мог в это поверить, ибо чувства его с тех пор так оледенели, смешались, превращаясь в непонятную массу состоящую из вечной усталости и невыносимой боли.       Эта гонка за собственным спасением не даёт ему покоя. Заставляя делать хоть что-то даже если это что-то просто способ отравить себя, медленный яд. Но ему всё равно, главное что помогает.       Это становится привычным, особенно тогда когда его ждёт его одинокая однушка на самой черте города. В этой однушке он поселился совсем недавно, но не может жалеть об этом.       В этой однушке больше никто не напоминает ему о том, что у него были друзья, никто не говорит ему доброе утро, не смотрит хмуро после очередной вылазки.... И никто не игнорирует его, так, как это было в последние месяцы. Каждый занят своим делом. Ричард—блогерством, Дилан —новой спокойной жизнью. Лололошка—бесконечной чередой убийств. Возможно все это действительно правильно.... Возможно так и должно быть.

***

      И теперь он курит смотря на небо, медленно растекающееся красноватым точно роза, не волнуясь ни о чем.       Теперь он курит ощущая пристальный взгляд друга, что остановился неподалёку. О, это прожигающий взгляд он ощущает хорошо, но ему сейчас всё равно.       Из его уст срывается весёлый, насмешливый смешок, толи его собственный, толи всё ещё не вышел из образа Джона. Кто его знает. Уж точно не Лололошка. —Я не знал, что ты куришь, —наконец раздаётся уставший голос Дилана.       Лололошка пожимает плечами и наконец смотрит на лицо автоматона, на родное и в тоже время далёкое лицо, и не может понять того тянущего чувства в груди — тоски, раливающейся невыплаканными горючими слезами. Когда в последний раз он видел Дилана? Когда в последний раз они говорили с ним хотя бы даже о насущных делах, не то что бы так, по-дружески? Еще до Брай. Нет, Лололошка не ревновал своего друга к девушке. Всегда был рад, что он наконец привыкает к новой жизни, позволяет себе открыться кому-то ещё....даже если это сперва и начиналось как холодный расчёт. Только вот так ли это на самом деле теперь? А как же эти улыбки, мягкие осторожные, всё это тоже искусная маска? А как же та пропость, что проросла между ними за последние недели, которая отделила их от друг друга. Лололошка рад за друга. Но ему всё ещё не хватало его... По крайней мере, когда-то было так.       Но может ли он просить больше, чем то , что получает?       Эта мысль веселит его. Он смотрит вновь на растерянного автоматона и закидывает ногу на ногу. —Ты много обо мне не знал, дорогуша, ты так не считаешь? —просто говорит он, вновь затягиваясь.       Дилана мнётся, неловко отводит взгляд в сторону и поджимает губы. Он ничего не говорит, но Ло не нужны эти пустые слова. Он вновь отводит взгляд в небо. —Я не узнаю тебя.       Эти слова кажутся резкими, ножом режущими по сердцу и Лололошка замирает на мгновение на месте, сперва не понимая их суть. Но только сперва.       После он просто усмехается широкой безумной ухмылкой. И ведь верно сказано. Потому что сам Лололошка себя не узнаёт. Его больше нет, есть лишь актёр отыгрывающий сложную роль, актёр неустанно трудящийся над сокрытием своей тайны, а потому недаром вжившийся в роль так яро,.... Так правдиво. Лица Лололошки нет.       Его нет ни тогда, когда он смотрит в зеркало, в свои тёмные глаза, искрящиеся наигранным азартом и уверенностью, когда он замечает уже привычный изгиб в остром оскале. Он видит своё лицо со стороны и это лицо чужое, необремененное более спокойствием и холодом. Это лицо напыщенно живое, фальшивое. Под этим лицом больше ничего не скрывается, только отголоски вечной боли. И это лицо—не отодрать. Он вздрагивает, когда чужая холодная рука касается его руки. —Ло, мы с Ричардом волнуемся за тебя...я волнуюсь за тебя. Ты ведь перестал писать нам, общаться, не говоришь ни единого слова...словно намеренно стираешь свое существование... Ты, черт возьми, съехал из хауса! Знаешь, как сложно было выловить тебя? А ещё сложнее просто найти и узнать, что ты хотя бы жив!       Ах, проникновенные речи. Ах это беспокойство. Но Лололошка больше не верит в эту чушь.       Быть может, он действительно виноват —слишком погряз в работе, слишком ушёл с головой в навалившиеся проблемы, о которых даже Дилану теперь не расскажешь. Потому что не сможет выдавить из себя ни слова. Слова застряли комом в глотке. Быть может, это не правильно вот так вот всех игнорировать! Но что делать ему с этим вязким чувством отвращения к самому себе, которое растёт день ото дня?Что делать ему с мыслями о картинах пугающих, что возникают в его голове всякий раз? Что делать ему с этим одиночеством удушающим, которое не пропадало даже в компании друзей, лишь нарастало еще сильнее? А теперь уже и вовсе это одиночество воздвиглось в абсолют, нерушимым маяком. Он не знал.       Он вновь думает о Дилане и о их связи. Связывало ли их что-то кроме планов о побеге, планов о востановление тела и планов о принятия людьми автоматонов? Было ли что-то за пределами этих вечных планов?       Этого он тоже не знал. Не хотел думать, потому что всякая мысль звенела битым стеклом в голове, говоря о том, что у них нет ни то что связи, даже будущего.       Он всё же не сдерживается, вновь затягивается почти дотлевшей сигаретой и улыбается изломанной улыбкой. — Так вот оно значит как? Это оказывается я виноват в том, что вы вечно заняты? —Он вспоминает сколько раз пытался писать Дилану, сколько раз ему отвечали на его сообщения "я занят", сколько раз он справлялся сам с этим чертовым одиночеством со своей уже точно поехавшей кукухой...и вмиг становится тошно,— быть может, мы просто чужие люди, — правда режет, колет. Правда, сказанная словами, а не прокрученная в голове по сотни раз выглядит слишком болезненной. Действительно слишком жестокой.       Он смотрит в родное лицо и думает о том, что будь Дилан человеком, давно бы побледнел.       Лололошка вновь невесело усмехается. Последний раз затягиваясь, и тушит бычок о мусорку.       Он медленно поднимается на ноги, отряхавает с когда-то идеально выглаженого пиджака пыль и смотрит спокойным насмешливым взглядом в лицо Дилана. Он уже не думает, что этот взгляд ему не принадлежит. Не думает о том, что Дилан чертовски прав. Не думает даже о том, что тоска съедает его человеческое сердце без своих друзей.       Возможно он самолично загнал себя в ловушку, возможно всё это домыслы. Возможно... Им действительно стоит поговорить. Но у Ло нет на это сил. Его жизнь череда убийств и на этом всё сказано. И он сам в этой жизни лишь чья-то замена. —Я —убийца, —наконец выдыхает он, замечая как Дилан сжимает кулаки. —Я мерзкий убийца и кажется таким был всегда. Так что даже хорошо, что вы отдаляетесь от меня. После, расставаться будет не так больно.       Он осторожно обходит друга стороной, думая о том, что горечь от табака наполняет его лёгкие. О том, что ему хочется выкурить ещё одну сигарету, так что бы дым обжог все его заледеневшие внутренности и душу тоже выжег. Так, что бы больше не чувствовать этого одиночества. ... Потому что в этом мире он действительно чужой. И будет таким всегда. Эта реальность не его, и таковой никогда не станет. Как бы он не думал о том что вот — у него появляются самые родные люди, что вот —с этими людьми он в огонь и воду. Что эти люди дорожат им... Как кем-то, кто не призван спасти всех. Но вот она— правда... Мир принял автоматонов и Лололошка больше не нужен.       Вот она —правда и у них теперь своя жизнь.       Вот она —правда Лололошка с этой жизнью явно не справляется.       Он придаётся этим горестным мыслям мгновение, прежде чем неожиданно ощущает крепкую хватку на своей руке. Дилан стискивает руки слишком крепко, точно боится что если отпустит, то Ло исчезнет. Если отпустит то потеряет его навсегда... Теперь уже окончательно. —Ло, пожалуйста. Давай поговорим.       Чужой голос дрожит. Так по настоящему, так правдиво. Но Ло лишь передёргивает от этого жалостливого, точно бы полного тоски тона. Не может Дилан испытывать эту тоску, не тогда, когда прошло слишком много времени. Не тогда, когда его оставили справляться со своими проблемами в одиночку. —Мне не стоило списывать твою отстранённость на то, что тебе просто нужно время, нужно побыть одному, наконец просто отдохнуть после всей этой беготни, особенно после тех бессонных ночей, длинных дней, когда мы пытались открыть людям глаза. Мне не стоило так глупо верить в то, что тебе станет лучше. И я слепой идиот. Даже будучи автоматоном, всё равно идиот, что упустил из под своего взгляда твое состояние. Хотя, наверное стоило бы понять тогда, как сильно ты устал. Дай мне шанс... Я правда сожалею. И сожалел все эти дни, когда пытался найти тебя.       Лололошку сковывает холодное чувство омерзения к себе. К этому чертвому миру.... Но Дилана презирать даже так он не может. Слишком привязался к нему.       Он пытается выдернуть свою руку из жёсткой хватки, на что та становится сильнее. —Отпусти меня,—хрипит мироходец, да дёргается пуще. Дилан не отпускает, прижимает его к себе сильнее, утыкаться носом в макушку. Оплетает руками тело, точно лианами. Заставляя ощущать всю забытую нежность к нему. Заставляя вновь вспоминать как осторожны и теплы всегда были его объятья,—убирайся к чёрту из моей жизни. Я справлюсь со всем сам.       Ложь течёт с его губ слишком легко. Эта ложь уже ранит ещё сильнее. Потому что Лололошка знает, что ничерта не справляется с этим всем. Что надежды вернуться в свою реальность больше нет, что от чертового JDH и Джодаха более не было вестей. И что от чувства того, что он здесь всё ещё чужак не избавиться. Не вытянуть это гнилое чувство даже клешнями. Он правда устал от этого дерьма. —Я больше не отпущу тебя, —хрипит Дилан, крепче прижимая к себе,—просто дай мне шанс всё исправить. Я... Виноват, перед тобой.       Лололошка стоит молча, кусая губы в кровь. Он пытается не думать, ни о чем. Но навязчивые мысли копошатся в голове тараканами, скребясь о черепную коробку маленькими, тонкими лапками.       Дилан замирает на мгновение, прежде чем резко развернуть его к себе. Прежде чем на доли секунды заглянуть в его глаза, а после наклонится вниз, прижимаясь к его губам в жарком поцелуе Лололошка распахивает глаза, пытается выбраться из чужой хватки просто из-за упорства, чертовой упрямости. Пытается лелеять свою гнилую гордость даже сейчас, когда от этой гордости ничего нет. Даже тогда, когда эта гордость поддаётся тоске, поддаётся жаркому поцелую, от которого мурашки бегут по телу, от которого голова идёт кругом.       Дилан целует слишком напористо, но в то же время удивительно мягко. Выцеловывает каждый миллиметр его рта и губ, проходится языком по зубам и сплетается с его языком во всё ещё пылком танце.       И душа Ло взвыть готова от этого чертовой нежной горечи, что тут же наполняет его ледяное сердце.       Дилан отстраняется, позволяя ему вдохнуть поглубже, надышаться воздухом, а у мироходца коленки трясутся, подгибаются, да он бы и упал если ни чужие крепкие руки.       К нему вновь наклоняются, целуя уже осторожно в краешек губ, почти невесомо. Поцелуи-бабочки порхают по щекам, носу, скулам и даже векам. —Прости меня,—шепчет Дилан, не переставая целовать. —Я слишком тобой дорожу, что бы потерять тебя вновь. Пожалуйста, Ло.       И Лололошка сдаётся под гнётом нежных прикосновений, под гнётом чужих болезненных слов. И под гнётом собственных, вырвавшихся из могилы , чувств.       Он сдаётся... Но курить хочется до сих пор слишком сильно.       Потому что травма была нанесена.       Потому что его картина мира, всё ещё арт-хаус с кровавыми пятнами.       Это остаётся так, даже когда его вновь осторожно целуют в уголок губ.