Кукольный дом

      Его руки дрожат. Он не может поверить в то, что видит перед собой. Нет. Не может этого быть! Всецело не может быть! Потому что как можно верить в эту ужасную чушь? Как можно верить в....это? Но правда жестока, так же как и всегда неумолима.       Дилан хрипит, цепляясь всё ещё дрожащими руками за окровавленное тело, с пробитой грудной клеткой. Он пачкает свою одежду чужой кровью, но ему абсолютно на это плевать. Он лишь и может, что прижать окровавленное, слишком худое и холодное тело ближе, почти вжать его в собственное. —Ло, пожалуйста,—хрипит он.       В его глазах нет слез, лишь неверие, шок если так можно сказать. Лишь паника несоизмеримая, уничтожающая все процессоры разом. Лишь паника, что заставляет дышать прерывисто, сдавленно, хотя дышать то ему вовсе необязательно. Лишь паника, что ощущается такой настоящей, такой человечной, что впору её ненавидеть.       Но Лололошка молчит.       Лололошка испускает последний вдох и замирает в его руках. —Та-та-та, эта версия меня оказалась слабоватой. Чего и следовало ожидать! —по лаборатории разносится резкий высокий голос. Такой же знакомый, почти такой же родной, что был у Ло.       Дилан скрипит зубами, прижимает тело друга ближе, да смотрит на... JDH с неумолимой яростью, в которой нет ничего кроме адского пламени. И всё внутри тоже в миг вспыхивает, ревёт, да бушует штормом проклятым, готовясь сокрушить всё на своём пути.       Он смотрит с ненавистью на.... Создателя своего, всё так же не разжимая рук с чужого тела.       Джон Дейви Харрис же ухмыляется, наклоняет голову набок, да щурится так насмешливо, так нарочито понимающе.       Джон Дейви Харрис смеётся звонко, надрывно. Этот смех режет слух, потому что слишком непривычный, слишком чужой, больше напоминающий треск радио, нежели мягкий мелодичный, такой как был у Ло. —Ах, бедняжка, ты привязался к нему. Какая прелесть! Всегда знал, что вы, мои прекрасные первые автоматоны, будете самыми лучшими. Хоть вы с Дженной не дотянули до уровня Саймона, даже так вы всё ещё особенные. И всё потому что вас сделал я! —Зачем? — вырывается непроизвольный, но до ужаса интресующий его вопрос.       Джон наигранно удивлённо вскидывает брови, его лицо вмиг теряет то прежнее приторное счастье, обнажая уродливую правду— отвращение, что складывается в едкой мерзкой ухмылке, что таится в алых, полных яда глазах и выражается в подергивании рук за костюм.       Джон смотрит на него так пару мгновений, прежде чем вновь распыляться в ещё более широкой ухмылке. —Потому что его искра была самой сильной. Даже сильнее чем моя. А таким, знаешь ли, дорогуша, грех не воспользоваться. Ах, конечно, жаль, что теперь он умрёт безвозвратно, но что не сделаешь ради науки, верно?       Больной ублюдок, —хочет выплюнуть Дилан.— Тварь дрожащая. Сукин сын.       Но он молчит. Молчит и сжимает всё так же холодное, худое тело в больничной рубашке. Молчит, прижимаясь носом к шее и дыша загнанно, сдавленно. Молчит, когда всё в его сознании воет от ненависти, бессилия... И траура. Глубокого, почти похожего на чёрное ночное небо, ибо такую тоску и бессилие можно ощутить только в это время, во время, когда на небо восходят сотни ярких призрачных звёзд и единственная мать-луна, во время,когда чужая и своя боль обнажается пуще, показывая все уродства и несовершенства.... Во время, когда может случиться самое страшное... Так же как и сейчас.       И Дилан ощущает всё это. А ещё ощущает боль. Эта боль заседает в его механическом сердце, клокочет, да рвёт на части сознание.       Из боли рождается ненависть. Ещё более ярая, ещё более несокрушимая, похожая на Чёртов Феникс с его горящими, солнцем налитыми крыльями, но для Дилана они не более чем пожар. —Ты за всё поплатишься, —шепчет онемевшими губами, но взгляда от родного лица не отрывает. —Ты за всё поплатишься, ублюдок.       Он не смотрит на Джона, но точно знает, что на его мерзком лице цветёт ухмылка.       Он не смотрит на него, но точно знает, что сделает всё... Даже если придеться разрушить этот Чёртов мир, только бы уничтожить Джона Дейви Харриса.       Он сделает всё, даже если Лололошку это не вернёт. Но уничтожить гордость учёного, стереть его самолюбие с лица земли, заставить молить о пощаде... Вот она истинная благодать.       Уничтожить всё то, что он строил, уничтожить имя его само.... Вот она истинная суть. —Ты пожалеешь обо всём, —обещание, леденящее душу, обещание мрачное, решительное.       И пусть этот Джон Дейви Харрис смотрит сейчас неверяще, насмешливо. Пусть в его глазах лишь горит азарт и прежнее тошнотворное самолюбие. Пусть в его осанке и ухмылке лишь царственность... Дилан тоже не прост.       Дилан прожил в чертовом интернете долгое время, а потому прекрасно знает, что такое унижение, что такое слом личности.       Он ухмыляется, пряча оскал в чужой шее, больше не покрытой излюбленной банданой, но его руки всё так же дрожат. Дрожат даже тогда, когда он тянется к чужим векам, прикрывая их. И сам он дрожит, когда опускается ко лбу своего верного... Друга, запечатлив долгий нежный поцелуй. Он целует чужое лицо ещё несколько раз, осыпая этими долгими нежными касаниями каждый участок кожи: веки, щеки, кончик носа и особенно долгий приходиться на губы.... На холодные синие губы.       "Прости, что не уберёг. Прости, что не успел сказать... Прости, что... Не успел сделать этого раньше, "—ядовитые мысли крутяться в голове и всё же одна единственная горючая слеза скатывается по щеке, обжигая ее точно раскалённая лава.       Тогда не было времени для этого всего, тогда он был слишком радостен и счастлив от преобретенного тела, от ощущений настоящий жизни, такой полной, такой яркой, тогда он слишком наслаждался простым присутствием Ло где-то под боком, его взглядами, его редкими касаниями, его такими же редкими словами и улыбками. ... А ведь нужно было действовать уже тогда, нужно было быть более решительным, нужно было заявить все как надуху.       Но теперь он здесь прижимается своими губами к чужим холодным, синим и обветренным.       Если бы он нашёл эту чёртову лабораторию раньше. Если бы смог отследить местонахождение Ло, раньше... То ничего бы из этого не случилось. Но правда все ещё жестока... Эта правда лежит все ещё в его дрожащих руках, тощая, ещё более похудевшая, с бледной болезненной кожей, синяками под глазами и множеством новых шрамов на теле. У этой правды больничная сорочка, испачканная в крови и продырявленная грудная клетка, которую не скрывает кусок ткани. У этой правды спутанные кудрявые, когда-то мягкие, волосы, искусанные и обветренные губы, а ещё эта правда — мертва.       Эта правда больше не скажет ему доброе утро, не коснется своей шершавой ладонью его ладони, не приготовит утром крепкий кофе и не завалится по обычаю домой в грязной рваной одежде.       Он обещает себе, что уничтожит проклятого JDH, сотрёт его имя в прах, втопчет в грязь. Превратит его жизнь в ад, так, что бы ему не помогли никакие его мироходческие штучки, так что бы впервые в жизни этот ублюдок ощутил себя обыгранным, размазанным о стену, так что бы ощутил страх скользкий, всепоглощающий.       Дилан обещает себе, что превратит этот мир в сам ад, если понадобится...       Всё же не стоит недооценивать осознанных автоматонов. Ой как не стоит.       Эта единственная мысль греет, подкидывает в костёр ненависти ещё дров, разжигая его пуще. Эта мысль позволяет держаться, позволяет подняться на ноги, поднимая израненное тело. Он уходит из лаборатории в ночь, в пасмурную, мрачную почти что зловещую. И свидетель этой трагедии лишь луна, полная и одинокая, даже не смотря на мириады окружающих звёзд...таких же призрачных и далёких.       Дома его встречает взволнованный и испуганный Ричард, но Дилан только и может кинуть на его один единственный безразличный взгляд. —Нам нужно будет устроить похороны, —только и говорит он, игнорируя болезненный сдавленный вздох.       Ему становится ещё более больно, когда тело дорогого друга, укрытое ранее его курткой лежит на кровати безвольной куклой. Ему больно вновь прижиматься ухом к чужой груди, бережно замотанной бинтами, которые ничерта не помогут, не оживят, в надежде услышать стук сердца. Ему больно смотреть на бледное лицо, на линии шрамов и уродливые стежки рубцов.       Он сжимает худую, тонкую руку в своей крепкой хватке, прижимаясь к ней губами и наконец плачет навзрыд, совсем как настоящий человек. Больно.... Чертовски больно.       Он знает, что обеспокоенный Ричард стоит за дверью, прислушиваясь. Он знает, что по хорошему ему нужно всё рассказать, объяснить, но у него нет сил, кроме как прижаться к холодной руке.       И если бы был способ вернуть его... Если бы можно было оживить мёртвого, он бы сделал всё ради этого, так же как всегда делал всё ради него и Ло.       Но такого способа нет.       Есть только месть, которую он обещает себе совершить не дрогнув. Потому что самое плохое уже произошло.       А остальное уже не страшно.       JDH поплатится, чего бы не стоило это Дилану.       Это общение, которое он будет нести в своей груди вечность.       Ровно так же как и память о Ло.       Он вновь целует чужие губы, сжимая ладонь и сидит так, практически до самого утра.       И когда солнце окрашивает лицо Ло ярким мягким светом, он и может что смотреть на это. Только и может, что вглядываться в мирное... В первые расслабленое лицо, избавленное от беспокойства и той мучительной гримасы боли, что была раньше.       И если бы у него была настоящая человеческая душа, то на ней было бы выжжено клеймо из его же обещаний.       Если у него была душа, она бы давно разбилась вдребезги.       Но души у Дилана нет, есть только перегарающий процессор и сбой системы. У Дилана есть только —траур и желание мести.