Инквизитор против магии

«Возвращение домой — это шаг в тень прошлого, где стены помнят больше, чем хотелось бы. Это тишина, наполненная эхом утраченных голосов, и холод, который не растопить ни огнём, ни временем. Дом встречает не теплом, а призраками воспоминаний, что бродят по пустым комнатам, шепча о том, что уже не вернуть».

      Юнги дождаться приказа не может, ходит с одного угла комнаты до другого и кулаки между ладонями потирает. Сердце стучит в унисон его шагам, а мысли мечутся, как всполохи молний в грозовом небе, ни единого звука, кроме шуршания его одежды и тяжелого дыхания. Он знает, что его оповестят, знает, что не обманут, но чутье не проведёшь; во всём этом подвох какой-то ищет. Выйдет сейчас, а его повяжут, как разбойника и насильника какого-то, да на эшафот отправят. Тело из-за неприятных мыслей его остановиться заставляет и голову привести в порядок немедленно велит: негоже ему так о своей кончине думать.       Он поворачивается к окну и заостряет свой взгляд на яркой луне, которая освещает всю страну, все эти негожие города и его дорогу, по которой он пойдет, чтобы спасти своих родных и близких. Это его цель, и ради неё он пойдет на всё. Он в ту же минуту глаза свои прикрывает и тяжело вздыхает. Совсем шёпотом начинает молитвы богам пропевать, чтобы те услышали и не бросили, когда помощь понадобится. Глаза открывает и взор свой на облака обращает, разглядывает их и спасения в них ищет. Просит принять его, если ошибётся и спасти свою жизнь не сможет. О лишнем местечке для Чимина вымаливает и всем сердцем надеется, что просьба его услышана будет.       Из-за потока мыслей открывающейся двери не слышит, да гостя вошедшего игнорирует, будто сейчас не на этой земле находится.       — Король послал за вашей командой, вы ведь готовы? — едкий голос где-то над ухом доносится, и Анку до последнего понять не может, с кем говорит, пока головы своей не поворачивает. Пред ним Лукас в красивой и ухоженной одежде предстает, совсем не похожий на себя, будто не он недавно с Юнги в местном трактире ночевал да пахучую еду на четверых ел.       — Я знал, что тебе не стоит доверять.       — Вам, Юнги. Не забывай, кто перед тобой находится.       — Не думайте, что я стану уважать вас больше за ваше вранье и неясный мотив запутать нас всех, Ваше Высочество. — Принц, опускает глаза и еще больше хмурится с такой наглости, что ему в открытую показывают.       — Я бы не стал разбрасываться такими словами, друг мой, — Лукас снимает перчатки и тихо, почти беззвучно подходит к Анку вплотную. Юнги не успевает понять, в чем дело, как в ту же секунду хватается за свою щеку, которая тут же начинает гореть адским пламенем. На его лице не трогает ни одна мышца, и Принца это задевает ещё сильнее, ведь сострадания и жалости в нем совершенно нет. — Я не стану тебя более трогать, если будешь выполнять всё то, что я тебе скажу. А иначе, — он резко хватает беловолосого за волосы и тут же тянет на себя, чтобы ответного удара избежать, — Чонгук и Чимин умрут первыми.       Он откидывает его, как дворнягу, подальше от себя и смотрит на него с таким пренебрежением, что хочется все ему кости переломать да стереть в порошок. Только вот тот не может: сам быстрее головы лишится, нежели попробует наследному принцу навредить.       — Надеюсь, ты меня понял.       Лукас ответа не дожидается, сразу же прочь уходит и даёт двоим стражникам за деревянными дверьми приказ привести его в тронный зал через несколько минут. Король заждался.       Юнги от злости трясти начинает. Он старался держать себя в руках, но, кажется, больше стерпеть не сможет. Его глаза алыми красками начинают играть, когда в комнату двое непрошенных слуг входят. Они, словно животные своего хозяина, на добычу с большим аппетитом смотрят. Анку знает, что если сейчас свой фокус сместит, то умрет прям здесь и сейчас же, и уже никакой Король его спасти не сможет. «Твари ненасытные, да чтоб вас всех до смерти замучили», — про себя думает да проклятия на всех шлёт. Глазами мечет, исподлобья на них глядит, чем только провоцирует больше.       — Как скотина поганая на нас смотришь. Вставай, пока тебя силком не поволокли.       По комнате противный гогот и лошадиный смех эхом отдаются. Юнги сейчас в единственный раз жалел, что Чонгука рядом с ним нет: тот бы бояться и ждать не стал, сразу же бы им в глотки вцепился, распотрошил и с радостью плоть, как лакомство, опробовал бы. Анку не спорит, себя в порядок приводит тем, что одежду более-менее разглаживает и волосы укладывает, чтобы не топорщились после тяжелого удара, и за ними ступает. Слава Богам, они больше и слова не промолвили, что позволило им удачно дойти до королевских комнат в тишине. Зайдя в комнату, словно высеченную из золота, он видит Короля на своем троне и Лукаса подле него, которые что-то совсем тихо обсуждали между собой.       — Ваше Величество! — Юнги кланяется и, подходя ближе, видит своих соратников, которые сейчас еле-еле стоят на своих ногах. Они валятся на коленях, их одежда в крови, а тела в синяках и непонятных для его глаз рубцах. Глаза при виде такой картины округляются, а сердце стучит с бешеной силой всё быстрее и быстрее. Анку не оберег, защитить не смог и виноватым себя сейчас делает. Незамедлительно к друзьям своим подбегает и за помощью тянется, но стража подходит очень быстро и отталкивает его на своё место.       — Ну же, друг мой, куда же вы так рвётесь? Мне кажется, вам сказали оставаться на своем месте, или я ошибаюсь? — Лукас, с издевкой спускаясь по ступенькам, подходит ближе и с высока на Юнги смотреть начинает. Прямо в лицо при Короле ему гадости говорит, а тот даже не реагирует, будто забыл о своих словах, что поможет, что спасёт их всех. И, кажется, до Анку доходит: не будет никакой помощи, не спасет их никто, и инквизицию устранить никто не попытается.       — Неужели вы слова своего не сдержите?       — Мы собирались, да вот только есть ли в этом смысл?       — Инквизиция и по ваши головы явится, и тогда вы точно ничего сделать не сможете.       Лукас безразлично обвинения в себя впитывает и стражникам кивок подаёт, после которого Анку на колени от боли в груди падает. Удар сильный приходится, и он вот-вот хрипеть начинает, от чего даже на последующие колкости ответить не может. Больно от осознания, что они так падут, больнее от того, что он даже предупредить никого не сможет. Он Чимина вот так никогда не был готов потерять, а сейчас жалеет. Обо всём жалеет сейчас и корить себя ещё больше начинает. Думает, что провинность здесь его есть.       Но разве вправе человек винить себя, когда его так предают внезапно? Этот вопрос немым остается на вершине айсберга, до которого не дотянуться, к которому не подойти. Вопрос, который души многих людей терзает. Ведь невозможно предсказать, когда именно кто-то решит изменить свои намерения. В такие моменты происходит столкновение внутреннего мира с жестокой реальностью, и самоосуждение становится защитной реакцией на боль предательства.       Анку, оказавшийся на грани такого разочарования, пытается найти в своих действиях или словах причины, которые могли бы хоть как-то объяснить произошедшее. Может быть, он не заметил знаков, не обратил внимания на тревожные сигналы, выдаваемые его окружением. Однако это не освобождает Лукаса от ответственности тех, кто выбрал путь предательства. Каждый в своих поступках имеет свободу выбора, и именно этот выбор лежит в основе доверия, которое мы устанавливаем.       «Никакое искушение не постигло тебя, которое не было бы свойственно человеку. Бог верен, и Он не попустит тебе быть искушенным сверх сил, но вместе с искушением даст и путь к спасению, чтобы ты мог перенести его».       Искушение обмануть — обычное дело для каждого из нас, но Бог сам предоставляет путь к спасению в Его руках. С Его помощью мы действительно можем противостоять желанию обманывать и оставаться верными. Через молитву и размышления мы можем обрести силы да противостоять соблазнам, которые искушают и твердят перейти на сторону зла и обмана. Его учение напоминает нам о значимости честности и открытости, которые служат основой крепких отношений и доверия. Напоминая себе об этой мудрости, ты понимаешь, что обращение к Богу в моменты сомнений даёт нам силы противостоять гадким соблазнам.       Soap&Skin, Matthias Loibner — Lenz       Юнги невольно вспоминает про строки библейские, про истину и про отношения людей к другим людям для своей какой-либо жалкой выгоды. Ему вдруг смешно становится, и он понять не может, как в такой ситуации именно он мог подумать о Всевышнем, который никогда ему руку помощи не предлагал. Он и вовсе никогда не защищал его, а тут мысли внезапные о его свете и истинности в разум проникли. Быть этого не может.       — У нас есть другие планы на ваш город, а инквизиция нам как раз и помогала ликвидировать тех, кто на верность и силу не способен. Кто же знал, что они наш приказ ослушаются и вздумают вольности свои решать да под небом, где люди в праве с такими, как вы, жить? — Принц от раздумий Юнги вырывает, да на себя пытается внимание перенять.       — Помогите нам, и мы все сделаем, что вы нам скажите.       — Тогда я волен приказ вам отдать перебить друг друга?       — Неужто вы нашей смерти все жаждите? Что простой народ сделал вам такого, что вы теперь нас всех на плаху отправляете?       — Я жажду лишь порядка, — Лукас вдруг с облегчением произносит, будто всю жизнь этого вопроса ожидал, а его слова звучат как печать на приговоре. — А простым людям не повредит урок. Чем меньше лишних голосов, тем меньше несогласия. Это закон жизни, и вы, вероятно, должны бы это понимать. Инквизиция лишь инструмент в руках тех, кто видит дальше собственного носа. Вы же думаете, что можете продолжать бунтовать, игнорируя нашего короля?       — Мы не бунтуем, — Кларенс резко голос свой подает. Он кровью отхаркивается, потому что говорить сложно и больно, но продолжает, молчать более не хочет. Его слова полились, как застоявшаяся кровь. — Мы стремимся к свободе, но именем этой свободы нас готовы лишить жизни, а вы говорите о порядке! Если всё это лишь игра семьи, которая забыла, как выглядит народ, значит, ваши платья ещё не смыли с вашего разума крик слабых. Нам нужна поддержка, а не расправа.       Принц, сощурив глаза, лишь только усмехается со слов таких резких и громких, продолжая сканировать тех, кто за помощью к ним прибыл. Он знал, что решимость народа — это огонь, который с каждым днём лишь крепче разгорается. Однако давить их легко, а мысли о силе, которая будет творить решающий момент, его еще больше завораживали.       — Принимаю ваши слова в расчет, — он завершает свои раздумья и глазами встречается с Анку, продолжая напряжённый поединок между ними. — Но помните, разложить весь этот хаос — моё призвание. Лишь стоит вам забыть о своих мечтах о свободе, как вам снова придется приучать свои умы к покорности.       Он тут же разворачивается и начинает уходить на своё место, где до этого и стоял вместе с Королём. Но Кларенс не сдаётся и снова своей речью до чужих умов докричаться пытается. Речь о его доме и его друзьях прямо сейчас ведётся, он не может всё это так просто бросить. Они не за этим столько расстояния проделали, чтобы сейчас унижения в свою сторону молча и смиренно терпеть. Раз им шанс выпал такой, то пусть они знают, что у их поданных действительно в голове водится.       — Вы ошибаетесь, — опять свою речь начинает, наполняя голос своей злостью к несправедливости их жизням, — покорности не существовало бы, если бы ваша королевская семья не грезила о власти и контроле. Мы устали терпеть ваши лживые обещания, от вашего порядка, что лишь оправдывает угнетение. У вас нет права говорить о свободе, если сами её не понимаете.       Принц ощущает, как гнев начинает разгораться в нём новым пламенем. Была бы его воля, он бы прямо сейчас снёс этому бесстыжему существу голову, но позволить себе данного действия не может. Король не одобрит, хоть и позволяет ему многое. Он сам прекрасно знает и понимает, что за каждым словом со стороны народа стоит боль, страдания, но его долг был охранять стабильность и управление страны, что доверил ему старший брат. Упорядочение — вот его единственный путь. Повернувшись к наглой троице, он говорит следующие слова своим резким голосом:       — Я на вашей стороне не потому, что разделяю ваши чувства, а потому, что это необходимо для мира. Каждый бунт нуждается в жертвах, поэтому, когда пламя вашей свободы погаснет, только тогда мы сможем найти общий язык.       В зале наступает долгожданная тишина, но их не торопятся отправить в темницу или на казнь. Всё снова замерло в непонятном для них ожидании, но искры противостояния всё ещё сверкали в глазах Кларенса, который всей своей ненавистью смотрел на чужую отдаляющуюся спину. Он готов бороться за свое право быть услышанным и будет продолжать свое дело, потому что умирающим родителям слово дал, что все встанет на свои места. Он родных своих уберечь не смог, так дай же ему силы для будущего поколения мирное небо над головой сделать.       — Кажется ли мне, или ты переходишь все границы?       — Поверь мне, брат мой, они не те, за кого себя представляют.       — Ты сказал, что предоставишь мне доказательства, сказал, что эти люди лгуны и пришли по наши головы, но что я вижу? — Король встаёт со своего места и понижает голос так, чтобы только Лукасу было слышно, что он говорит. — Я доверился тебе снова, но кажется мне, что пора лишить тебя головы за клевету нечистую с уст твоих.       Глаза Принца расширяются от удивления; не думал он, что его настолько мягкий старший брат станет такими словами при всех разбрасываться.       — Неужели ты сомневаешься во мне? Не ты ли сам заложник своих суждений? Не ты ли сам просил меня о защите, когда народ хотел твоей отставки? — Лукас не отступает, напрямую всё говорит, да в глаза внимательно смотрит, отражение своё в них ищет. Не находит, лишь горячую ладонь на щеке своей ощущает и оскал показывает, про чувство дежавю вспоминает.       — Как смеешь ты со мной так разговаривать, да при чужих людях, которые на нас смотрят и нашего решения ожидают? — он на минуту замолкает, тщательно обдумывает и вердикт свой выдает. — Отныне я и только я здесь решения принимаю. Молись Богу и благодари его за то, что ты ещё жив. Видеть тебя не желаю, уходи туда, где был, и впредь так же долго сюда не возвращайся.       Лукас такого тона стерпеть не может. Яркими молниями из глаз на Короля своего метает и, не поворачиваясь, назад ступает. Он кулаки яростно сжимает и вот-вот из общего зала норовит выйти, но вдруг останавливается. В голову безумная идея лезет, от чего он моментально контроль свой теряет, словно демоны ему ближайший путь к чужим страданиям подсказывают. Быстрыми шагами до ближайшего стражника подходит и меч из ножен вынимает и так же быстро к непризнанным направляется. Никто не успевает ничего сказать, лишь только разрывающаяся плоть Кларенса эхом в чужих ушах отзывается.       Юнги поверить своим глазам не может и с колен тут же поднимается, только вот не успевает. Громкое «нет» с его уст моментально вырывается. Кричит, чтобы тот остановился, но чуду не бывать, особенно в здешних проклятых местах, где кровь ручьями многие столетия льётся. Лукас меч из чужой груди вынимает и Короля окликает, чтобы тот свой взор на него перевёл, и добивается этого. Всё внимание снова к нему обращено. Принц более свою правоту не желает доказывать, сам же приговор и себе, и чужой душе неповинной сделал.       Сама смерть, что с Юнги связана, его силами наполняет, шепчет ему, да на искушение ведет. Приказ убить предателя дает, и Анку не сопротивляется. Он слишком долго в человеческом образе пробыл, сил много лишился, да друзей верных потерял. Давно уже мог со своим личным дьяволом договориться, чтобы тот его душу освободил, и, кажется, момент пойман очень вовремя. Он холодную кровь, что ручейками струится, по своим венам чувствует, всю силу необъятного себе в руки забирает. Его глазницы пустотой заливаются, смешиваясь с холодной злобой, что нарастает с каждым комом в его сердце.       Время, казавшееся бесконечным, внезапно останавливается, и всё вокруг вдруг становится неважно: лишь это мгновение опередит их будущую судьбу. Арне, что всё это время молчал в страхе на коленях рядом с окровавленным телом, зажимается, сил в себе не находит, чтобы встать да проползти в безопасное для него место. Он прежде своего наставника никогда таким устрашающим и диким не видел. Кому расскажет — не поверят, ведь Юнги не такой. По крайней мере был до этого момента.       Юнги понимает, что теряет себя, но всё же идет на этот риск. Обманутый надеждой, он лишается последнего остатка человечности, что так долго прятал за маской услужливости. Его костлявая рука движется с ужасающей скоростью, как будто предательство — это была его последняя капля. Смерть, что стенами окружала его, шептала сладостные слова на ухо, обольщая своей силой. «Убей!» — эхом звучало в его голове, обостряя инстинкты и поднимая давние раны. Он наконец вспомнил запах крови, понимая, что его решение может разом изменить его натуру, но жажда отмщения сильнее. Это была последняя капля.       Он, словно призрак, подлетает к Принцу и за горло того хватает, в воздух поднимает и от силы своей удивляется. Глоток свежего страха вдыхает, и как же ему сейчас этот приятный аромат голову дурманит. Глазами покойника на свою жертву радостно глядит, когда та вырываться и молить о помощи пытается, но Юнги только начал, и если ему помешают, то трупов в этом королевстве ещё больше окажется.       — Брат мой, прошу, смилуйся.       Принц хрипеть и бледнеть от недостатка кислорода начинает, но Король непреклонным остается и ему не отвечает. Он завороженно на всю эту картину перед собой смотрит и ни одного движения самой смерти упустить не может. Лукас младшим братом ему обходится, но стерпеть такое дозволение больше не желает. Он ведь этим странникам помочь обещал, что убережёт и спасёт от напасти церковной, но ядовитая муха, что ему под ухом различные слухи и разговоры шептала, на себя взор перевела. Снова доверился тому, кто его доверие однажды истратил.       — Сегодня настанет кончина твоя, и больше никто не сможет от рук твоих нечистых пасть. Только лишь ты виновен в этом, помни же.       Король своего взгляда с центра зала не уводит, внимательно следит, как чужая душа из тела постепенно выходит. Анку одобрения не желал слышать, всё равно бы дело до конца довел. Прямо сейчас чужую тушу с ненавистью отбрасывает и на Короля свой взгляд переводит, прямо к нему с приказом обращается.       — Если смерти не жалеете, то сделаете так, как говорю; иначе там, на небесах, вместе с этим нерадивым окажитесь.       Король дерзость мимо ушей пропускает и слово своё даёт, ведь не хочет так с жизнью, дарованной ему свыше, прощаться. Он всех своих слуг в зал просит войти, а когда те видят мёртвое тело принца, ничего не отвечают на их немые вопросы, вставшие в воздухе. Не сейчас и даже не позже; об этом человеке позабыть должны да похоронить возле ближайшего оврага, чтобы ему никто почести после смерти не желал. Юнги всё тем же холодным взглядом по страже проходит, которая ему гадости говорила. Ему хватает взмахнуть рукой, чтобы силы их себе все забрать. Они в ту же секунду в полном зале людей спасти их просят, но смерть по их душу оказывается куда быстрее. Их молодая кожа в ту же секунду дряхлой становится, словно в стариков облачились, и так же, как принц, без сознания на золотой мрамор падают.       — Кто ты, чтобы забирать жизнь моих слуг? — внезапно раздаётся голос Короля. Его голос дрожит, но он не желает показывать свою слабость перед остальными ему преданными поданными. Это было его королевство, его люди, и он не мог позволить уходить им в небытие просто так, даже в этом они нуждались его одобрения.       Существо, стоявшее напротив, лишь усмехается. Его глаза сверкают, как белый кварц, а слова вырываются из холодных уст, как будто были частью зла, давно забытого среди веков.              — Я тот, кто судит, — Юнги произносит тихо, но так, чтобы его слова услышал каждый из них. — И ты, Король, уже подписал свой приговор. Кровь требует, и моё терпение исчерпано. Если до утра твои войска не выйдут к нам на помощь, я вернусь за тобой. Вспоминай мои слова, когда захочешь снова меня обмануть.       Юнги остается на месте, но его бледные проницательные глаза не отрываются от фигуры Короля, который, зная, что не сможет сбежать от своих поступков, затравленно смотрел в пол. Каждый зритель зала замирает, а тень холода и ужаса окутывает их с ног до головы. Теперь все наконец смогли понять, что: мирный исход невозможен. Его слова, каждые из которых звучали как удар старинного колокола, откликались в сердцах тех, кто еще надеялся хоть на малейшее искупление. Покраснев от гнева и страха, он пытается как-либо было возразить, но лишь встреча с холодным взглядом своего судьи заставляет его одуматься и сделать шаг назад. Его голос тонет в общем гуле, и от понимания, что его власть здесь ничего не значит, опускает голову       Даже самые верные слуги открестились от него, словно от греховного проклятия.       Анку, взяв под руки Арне, уходит прочь из пропитавшегося смертью и кровью зала. Он дал им время до восхода солнца, иначе от этого места ничего не останется. Он шагает быстрым шагом, стараясь не оглядываться на то, что оставил за своей спиной. Каждый шаг отдаляет их от пошатнувшегося во мгле зала, наполненного зловещими шёпотами и эхом еще не последней битвы. Арне, хотя и смущённо, но следует за ним, ощущая, как страх и тревога сковывают его душу. Свет утра казался для них такой далёкой мечтой, в то время как ночные тени продолжали ползти за ними, готовые поглотить всё на своём пути.       — Мы должны уйти далеко отсюда, — Анку, прерывает тишину, когда они выходят на свежий воздух. — Наша задача ещё не завершена. Они должны понять, что их наказание неизбежно.       — Ты думаешь, мы успеем? — Арне чуть замедляется и тихо спрашивает, глядя на потемневшее небо. Анку только кивает, не отворачиваясь.       — Если мы доберёмся до леса возле главной дороги, то сможем немного отдохнуть, прежде чем продолжить свой путь, — Юнги понимает, что его другу сейчас нужна поддержка, поэтому как следует выбирает слова, стараясь унять дрожь в чужом теле. — Но мы не можем уходить далеко; если он не выполнит обещание, я должен вернуться и убить его.       Они шли ещё несколько часов, пока не достигли опушки леса, где солнце тихо поднималось, облекая небо в нежные розовые и оранжевые тона. В этот момент Юнги наконец позволяет себе немного расслабиться. Они останавливаются в том уголке, где не встретили ни одной души — как раз то, что им было нужно, ведь, скорее всего, за ними уже рвались в погоню. Проходили минуты, а главные ворота города всё ещё оставались запертыми; их терпение истощалось, когда, о чудо! — неожиданно раздались звуки колоколов, и массивные железные ворота остались открытыми. Юнги с замиранием сердца замечает на горизонте армию, а в её центре — Короля. Он внял его зову, и в этом решении заключалось его спасение.

***

      Чонгук в это время неспокойно по театру ходит. Сердцем нарастающую беду чувствует и скрыться от нее не может, даже рядом стоявший Тэхён ему не в силах помочь этот неведомый страх унять. Он под своей рубашкой кинжал каждыми днями носит да спит с ним, чтобы никто другой ему глотку не перерезал. Каждый его вздох больше на мольбу спасения напоминает, он больше не желает быть лишь зрителем данной пьесы, он желает стать наконец-то автором и прописать себе благоприятное будущее, пока слуги церкви ему сами сердце из груди не вынули.       — Я вижу, как ты опечален, но больше не могу стоять в стороне. — Тэхён ближе к Оборотню подходит и перед ним на колени опускается, в своих тёплых ладонях лицо родное держит и большими пальцами по скулам водит. — Была бы моя воля, я бы всю твою боль себе забрал.       Чонгук не отвечает, но в глаза хрустальные и такие чистые засматривается, сам себе поверить не может, что само дитя света с ним беседу прямо сейчас ведет. Только с самыми красивыми неземными существами его сравнивает, потому что иначе не может. До глубины души человека этого любит и отпускать не желает, готов умереть и убить за него. Только последние строки в мыслях у него остаются, не желая больше Тэхёна пугать. Не может и не хочет, ведь уже столько раз смог в его глазах упасть.       — Не говори так более. Знаешь же, что в обиду тебя не дам никому и себе, в частности.       Он глаза прикрывает и чувствует, как сердце его смыслом и жизнью наполняется. Жалеет, что родителей не спас, что те его избранника никогда не увидят, но так надеется, что они с небес его счастью радуются да спокойствием уповают на его дальнейшую жизнь.       — Не смогу убежать, даже если захочу этого, знаешь ведь, — и он знает, в глубине души где-то в самой светлой стороне знает, что Тэхён его не бросит никогда. Сделать этого не посмеет, не позволит ему. Они жить друг для друга начали, так пусть же и умрут с выполненными обещаниями, с уст их сказанных.       — Мы справимся со всем, — Оборотень уверяет его, и Священник не может не верить. Он знает, что Чонгук — это уверенность, это спасение и смелость. И если жизнь снова решит им бросить вызов, они встретят его вместе, крепко держа друг друга за руки.       Захваченные гнетущей атмосферой, они создают свой собственный мир, где каждый вздох — это клятва, а каждый момент — вечность. «Даже если всё рухнет, мы останемся», — шепчет Чонгук, и они оба понимают, что в этом их истинная сила. В их сердцах навсегда останется обещание: не покинуть, не предать.

***

      Юнги чувствует, как холодный ветер проникает под его одежду, напоминая о бесконечных неудачах. Он не может избавиться от мысли, что если бы он смог послать послание, всё могло бы быть иначе, и в театре бы начали готовиться к атаке, но теперь он должен был молчать и не поддаваться внутренней панике, чтобы окончательно не сойти с ума. Они ни на минуту задержаться и упустить их из виду не могут, поэтому тихими, но уверенными шагами за ними ступают.       — Тебе нужно езжать в Ларимар, Юнги, ты должен всех предупредить.       — Что ты говоришь такое? Как я могу тебя здесь бросить? — Юнги ушам своим не верит, понять истинного мотива не может.       — Пожалуйста, не спрашивай ни о чём и езжай. Сделай это во благо наших родных.       Юнги ощущает, как по его телу пробегает дрожь. Каждое слово его друга звучит как смертельный приговор, и внутренний конфликт прямо сейчас разрывает его изнутри. Оставить проделанный путь позади, бросить всё и уехать домой? Это казалось невозможным. В голове то и дело прокручивались образы тех неповинных людей, их улыбки и заботы, но тут же всплывали и мрачные мысли о надвигающейся опасности.       — Ты не понимаешь! Если мы не будем вместе, мы не выживем. Мы с тобой всегда были командой, и сейчас, когда враг приближается, я не могу позволить себе уйти.       В глазах напротив читается непередаваемое отчаяние, которые Анку чувствует даже кончиками своих пальцев.       — Мы не можем позволить им уничтожить всех нас. А ты не сможешь постоянно защищать меня. Рано или поздно я все равно умру, поэтому не могу быть эгоистом. Ларимар — это единственный шанс, чтобы успеть предупредить остальных.       Отчаянный голос эхом проносится у него в голове, и, кажется, ему нужно больше времени, чтобы понять, что всё сказанное им — это не какая-либо шутка. Собравшись с мыслями, Юнги наконец понимает: лишь его жертва может по-настоящему спасти всех остальных. Он закрывает глаза на мгновение, чтобы еще раз всё обдумать, и нащупывает внутри себя ту решимость, которую он давно потерял.       — Хорошо, я поеду, но обещай мне, что будешь осторожен, — он просит его лишь об единственной услуге.       Сейчас время становится на сторону судьбы, и его сердце сжимается от предчувствия ближайшей потери. Он уже тонким ароматом ощущает подступившуюся смерть, которая ходит за Арне с того самого неблагополучного замка и помочь ему никак не в праве. Он делает неуверенные шаги и подходит ближе к своему товарищу, крепко обнимая его и понимая, что возможно, это последнее мгновение, когда они могут разделить это утро на двоих. Когда они могут быть вместе. Слишком много на кону, и теперь он должен позволить ему уйти, зная, что это станет началом конца их прежней жизни.       Юнги, не оборачиваясь, старается побыстрее уйти, чтобы не развернуться и не изменить свое решение. Он поднимает свой взор на тучное серое небо и чувствует, как из его глазниц падает совсем одинокая скупая слеза, ровно как и он сам. Он должен быть сильнее и быстрее, чтобы оказаться в театре намного быстрее всей этой большой и могущественной армии. С каждым шагом стены замка остаются позади, но их угнетающая атмосфера все никак не может его покинуть, ибо совсем свежие воспоминания о том, что произошло здесь, заставляет его сердце сжиматься все сильнее.       И хотя его спина выглядит прямой и решительной, в его сердце глубоко живёт страх — страх потерять всё то, что он так сильно любит.

***

      И страх этот обоснованный. Тучи над Ларимаром начинают всё больше сгущаться, отчего в облаках совершенно не видно ни единого просвета. Шумный ветер, пронзающий горные вершины, приносит с собой не только холод, но и предзнаменования приближающейся бури. В этот миг, когда природа, казалось бы, замерла в ожидании, сердца местных жителей замирают от тревоги. Инквизиция устала терпеть, поэтому сегодня она наконец сделает то, что так хотела. Избавит чистые людские сердца от той напасти, что на них снизошла. Избавят этот город от существ дьявольских и пойдут дальше. Дойдут до столицы и всех своей воли подчинят. «Ты веруешь, что Бог един: хорошо делаешь; и бесы веруют, и трепещут».       Собравшиеся под мавзолеем инквизиторы обмениваются с друг другом напряженными взглядами. В их руках сверкают мечи и факелы с огнем, которые готовы к решающей битве с темными силами. Крики населения заглушает дикий ветер, что клубками содрогается над их головами. Но в голосах их слышна лишь решимость, и назад они не воле пойти. Ларимар, который когда-то являлся мирным городом, накрывается тенью предстоящего ужаса. Пара монахов Инквизиции становятся вместе, а их громкие молитвы сливаются с шумом надвигающейся бури, формируя зловещее созвучие.       Их мрачные лица покрыты капюшонами, скрывающими темные глаза, полные решимости и ярости. Они хранят священные ритуалы и клятвы, обещающие очистить мир от грешников. Но как же отвратительно осознавать, что именно они и есть самые настоящие грешники. Нелюди, что готовы в чужой крови ради порядка искупаться. Они формируют живую цепочку под сводами облаков, направляясь к месту, где собрались «одержимые». Их шаги звучат как стремительный поток, наполняя воздух предвкушением долгожданного насилия. Впереди виднеется мрачный особняк, последний оплот отверженных. Но то, что происходит внутри, страшит народ больше, чем сама буря.       Амиция всем своим нутром, до тошноты и головной боли чувствует, как люди церкви сейчас по их головы идут. Знает, что те будут рубить всё на своем пути и ни над кем не сжалятся. Их ни дети, ни старики не волнуют, только нерушимая никем цель ими движет. Головы злобой, местью и желчью заполоняют, разум дурманят, заставляя свои гнусные действия во славу Бога совершать. Она через окно наблюдает, как они ступают уверенно и всё на своём пути рушат, людей простых расталкивая — тех, кто сторону дьявола принял. Они покончить со всем этим должны, и если не сегодня, то, значит, больше никогда. Никогда больше такого шанса они удобного не удосужатся.       По щекам слезы бегут, а разум до последнего отрицать готов да оправдать пытается. Это все больше похоже на какой-то страшный сон, где она кончину свою встретит, да вот только это на сон это не похоже, как-никак реальность чудовищная, с которой смириться наконец нужно. Она совсем не замечает, а уж тем более и не слышит, когда дверь с грохотом раскрывается, а в комнату забегает человек с большими, раскрытыми от страха глазами. У Тэхёна волосы взъерошены, а сам он вымолвить из себя и слова не может, будто все звуки позабыл. Он кричать от слабости и боли готов, но сил даже на это не хватает, ведь уже давно все свои слезы пролил на мир этот беспощадный.       — Я выйду на улицу и попытаюсь отца своего вразумить, я должен помочь вам всем.       — Ты с ума сошёл? — Амиция поверить не может в то, что сейчас слышит.       — Прошу, я осознаю, что делаю.       Громкие шаги доносятся с лестницы, а чужое тяжелое дыхание, кажется, слышно во всем театре. Чонгук сейчас еле себя в руках держит из-за него: Инквизитор его обмануть решил, без угрызения совести одного оставил, да сбежал при первой же возможности. Он слышит каждое слово, произнесенное любимым, и в ярость всё больше приходит. Оборотень совсем не ожидал, что тот решит вот так необдуманно свою жизнь палачам отдавать. Без боя он его никуда и ни с кем не отпустит, это он знает точно.       — Ты сам ведаешь, что говоришь? — Чонгук грохотом вваливается в комнату и на Тэхёна наступает. Он готов прямо здесь и сейчас его заточить, лишь бы тот успокоился и свою смелость так яро более не проявлял. — Тебе недозволенно выходить отсюда.       — Там отец мой, единственный, кто выслушать меня сможет!       Тэхён в глаза, налитые яростью, глядит, но всё равно голос подаёт, не страшится больше. Он знает, что Чонгук ему больно не сделает, поэтому сам защитить хоть как-то его пытается. Хоть и собственной жизнью, если это потребуется. Чонгук ему ответить уже готов, вот только женский грузный голос перебивает, остановиться заставляет.       — Мне кажется, вы забыли, что я еще здесь. — Она взглядом их обводит и тем самым на место своё ставит. Им не позволено в таком тоне рядом с ней разговаривать, а уж тем более дела личные обсуждать. Не подруга ведь она им вовсе, должно быть уважение. Она вновь к окну разворачивается и на эту толпу разъярённую смотрит. Она должна человеку разрешить спуститься, это правда может быть их единственным шансом на спасение. — Чонгук, мы должны дать ему это право. Возможно, у него получится.       — «Возможно», Амиция, — это ключевое здесь слово. Мы не можем быть уверенны до конца! — он не сдерживается и голос в ее сторону повышает. Ему трудно в руках себя сдерживать, когда дело Тэхёна касается, а уж тем более, когда тема касается его жизни. Он вздоха без него не сделает, если с ним что-то случится.       — Держи свой голос при себе, Чонгук. — Она укоризненно в его сторону смотрит, а в голове больше идей нет, чем можно заменить это безумство. — Иди вместе с ним. Стой рядом, но чуть поодаль, чтобы защитить, остальные оборотни в это время будут за тобой, и, если что-то пойдет не так, они вас прикроют. Ступайте.       Стараясь запомнить все детали, она обводит своими яркими глазами их фигуры и провожает, в глубине души надеясь, что не в последний бой.       Они выйти не успевают, как Оборотень человеку вход преграждает, да к стене припечатывает. Сверху вниз на него глядит и взглядом с каждой секундой всё больше и больше прожигает. Не может до конца принять, что тот всё же спустится к толпе разгневанной и будет о милости просить.       — Ты что творишь? Совсем из ума своего выжил?       — Не останавливай меня, ты знаешь, что я не стану в стороне сидеть.       — Поэтому на похороны свои так рвешься? Я бы всё решил, всё уладил, но ты торопишься и не даёшь мне времени, чтобы подумать.       — Да нет у нас времени, Чонгук. — Тэхен Оборотня от себя отталкивает и в реальность принуждает вернуться. — Нет больше времени думать, когда там люди в рясах по наши головы пришли. Пойми же это.       — Мне плевать кто там, если ты еще это не понял. Я тебе не позволю так самовольно думать и жизнью своей прощаться. Решил меня без себя оставить?       — Даже если я умру, то ты будешь жить дальше, и больше не говори мне таких слов.       Слова громкие, словно нож, спину рассекают и до сердца острым концом достигают. Чонгука будто холодной водой окатили, он поверить не может, что вообще слышит подобное. Он знает, что любовь его можно словами бросаться, но чтоб такими, сам себе поверить не может. В эту минуту ощущает, как его отчаяние и грусть накатывает с головой, а разум отступить говорит, не время спорить сейчас, только вот не может. Не может он его туда отпустить, ведь знает, что тот живым может не вернуться.       На его лице читаются мрачные мысли. Одни лишь брови указывали на то, как он недоволен всей этой картиной. Оборотень рукой тянется к чужому запястью и на себя силой тянет, показывает, что лучше сейчас с ним не спорить, а уж тем более не перечить.       — Даже если ты умрёшь, я жить далее не собираюсь, и запомни это уже раз и наконец. — Чонгук себя в руках держать пытается, но как тут пытаться, когда человек, которого любишь и в любви не чаешь, такие вещи говорит? — Больше не смей мне так говорить.       Тэхён в этот раз не перечит, лишь молча исподлобья стрелами метает. В глаза золотистые со злостью смотрит и понять не может, как так получилось, что именно они его внимание к себе привлекли. Именно они к себе приворожили и не отпускают, а может, дело и не в глазах вовсе?       — Ты слышал слова Амиции, поэтому, прошу, не спорь со мной, ведь я намерения своего не изменю, пойдем со мной. Ты ведь не дашь меня никому в обиду.       — Правильно, не дам. Любой, кто захочет тебе навредить, падет быстрее, чем даже попытается подумать об этом, даже если это будет твой отец.       Священник ничего не говорит, лишь с болью в глазах смотрит на любимого и понять не может, за что Бог ему такой сложный путь даровал, почему он не может быть любимым сыном и счастливым партнером. Будучи совсем маленьким ребёнком, он всегда смотрел с большой завистью на тех, кто жил в достатке, а в достатке — это значит вместе с мамой и папой. И он бы никогда не печалился, если бы его только любили, и если это было бы так, он был бы самым счастливым на свете. Тэхён снова думает о своём, и он снова возвращается в те дни, когда в его доме царило спокойствие.       Он безумно желает обратить время вспять и вернуться назад.       Чонгук больше ничего не говорит, потому что сам на сердце большую тревогу ощущает. Он всё прекрасно понимает и от этого всё больше Тэхёна желает защитить. Он руками тянется к любимому телу и притягивает ближе к себе, чтобы обнять и самому забрать всю его боль и дрожь, что он испытывает. Обвивает тонкую талию и нежно целует своего ангела в щёки, мажет поцелуями по всему лицу, и нет у него желания более останавливаться, да и плевать ему вовсе, если их кто-то увидеть сможет.       — Обещай мне, что никогда не оставишь меня.       — Никогда, ангел мой. Моя рука всегда будет в твоей.       Именно в этот миг они дают друг другу безмолвные, но такие значимые обещания. Чонгук не сможет жить без Тэхёна, ровно так же, как и Тэхён не сможет дышать без него. Они через большое усилие и без особого желания отстраняются друг от друга и спускаются по массивной деревянной лестнице, что ведёт их в смежную комнату, откуда можно было сразу выйти на улицу. Вокруг ни души. Комнаты, обычно наполненные жизнью, теперь пусты и безмолвны, будто сам дом затаил дыхание. Каждому обитателю было приказано спрятаться, не показываться и лишний раз не дышать, пока не минует самая страшная буря.       Буря, которая настигла их так внезапно. Буря, которая, словно живое существо, жаждет их уничтожения. Время, неумолимое и беспощадное, сжимает свои тиски, и они чувствуют его холодное дыхание на своих спинах. Но даже в этой тишине, в этом ожидании их сердца продолжают биться в унисон, словно напоминая, что пока они вместе, никакая буря не сможет их сломить.       Тэхён первым, соблюдая осторожность, подходит к двери, делая несколько коротких шагов и затем медленно отворяя её. Он замирает, прислушиваясь к звукам, доносящимся из-за неё, и собирается с последними мыслями и смелостью, что решила его так внезапно покинуть. О чём он будет говорить? Какие слова найдёт для своего отца? Будет ли он рад его видеть? Последний вопрос недаётему покоя и сопровождается эхом, пока чужая ладонь не касается его плеча, что заставляет его невольно вздрогнуть.       — Все в порядке, это я. Я буду с тобой рядом, помни об этом и ни о чем не бойся.       Священник кивает и вновь переводит свой взгляд на дверную ручку. С небольшим усилием он открывает ее и выходит наружу, где его приветствуют люди в рясах. Толпа в округе, которая ранее сеяла смуту и подговаривала всех решиться на этот отвратительный и жестокий поступок, тут же замолкает, обращая всё свое внимание на двух образовавшихся из ниоткуда людей, что теперь будут задействованы в этой картине.       Тэхён снова делает нерешительный шаг и проходит чуть вперёд, ища своими большими глазами того, кто даровал ему жизнь, и того, кто желает её же забрать без единого шанса на мир.       — Не меня ли ищешь? — из толпы выходит человек, сразу же раскрывая своё лицо, победно снимая капюшон, словно дожидаясь этого момента с самого начала. — Язык проглотил или отца родного не рад видеть?       Тэхён молчит, он из себя и слова не может выдавить. Он прекрасно осознавал, как ему тяжело будет и как этот момент подкосит его, но не ожидал, что настолько. Не ожидал, что совсем ничего сказать не сможет, и не ожидал, что будет стоять и трястись здесь и сейчас от страха и волнения, что по телу его словно лава движет и обжигает с головы до пят.       — Как ты вообще смелости набрался прийти сюда с палачами, которые ни шанса на искупление ни заслуживают?       Из-под спины Тэхёна выходит Чонгук и становится подле него, тем самым сохраняя безопасное расстояние от остальной толпы инквизиторов, которые могли напасть на него и утащить на главную улицу для завершения своих корыстных целей в любое время.       — Посмотрите, это ведь ручная собака в самом его прямом проявлении. Кто ты такой, чтобы подобным тоном так со мной разговаривать?       — А кто ты, чтобы здесь свои правила диктовать и у людей неповинных жизни забирать?       — Неповинных? Да вы уже грешны стали, когда в мир этот явились, а родители ваши законные преступники, что такому отродью жизнь дали. Сами несчастны были и уродам своим такую же участь подарили.       Воздух в округе меняется, когда старший Ким такие страшные и громкие слова выкрикивает, а у Чонгука в это время кровь в венах стынет. Его глаза, обычно ясные и глубокие, теперь наполняются свинцовым оттенком, радужка медленно поглощается тьмой, словно тень, жаждущая вырваться наружу и мечтая искушению поддаться. Внутри него бушует буря, искушение поддаться зову плоти, вцепиться острыми клыками в чужое горло и утолить жажду, которая пожирает его изнутри. Он не в силах противостоять себе и готов вот уже сделать шаг навстречу, как тихий родной голос, словно луч света в кромешной тьме, возвращает его к реальности. Чонгук на Тэхёна свой взгляд переводит, а тот лишь одними губами шепчет: «Не нужно, не делай этого». Он замирает, чувствуя, как тьма внутри него отступает, уступая место слабому, но упрямому свету.       Вся эта ситуация ему еще больнее делает, ведь его любимый всё так же за родного отца беспокоится и за жизнь его боится.       — Чего же ты хочешь получить от нас в этот день? Зачем вы все явились сюда?       Бернард, стоя перед толпой, чувствует тяжесть власти, которая лежит на его плечах. Его взгляд, полный презрения и настороженности, скользит по лицам людей, которые, как он знает, готовы подчиниться любому приказу инквизиции. Он прекрасно понимает, что их послушание — не результат искренней преданности или веры в их идеалы, а лишь следствие страха, который они сами же и культивируют.       Этот страх — его оружие, его инструмент, но в то же время и его проклятие. Он осознаёт, что власть, основанная на страхе, хрупка и ненадежна. Люди, которые сегодня идут за ним, завтра могут повернуться против него, если страх сменится отчаянием или яростью.       Он на миг задумывается о том, что, возможно, где-то в глубине души эти люди ненавидят их и их жестокую деятельность во славу Господа, но их ненависть подавлена, загнана в самый дальний угол сознания. И эта мысль вызывает в нем странное чувство — смесь удовлетворения и тревоги. Удовлетворения от того, что он держит их в узде, и тревоги от осознания, что однажды этот узел может развязаться. Он палач и спаситель бедного народа одновременно, и эта двойственность дает ему власть, которую он не намерен терять.       — Мы хотим ваши головы, — он произносит эти слова совсем тихо, но каждое слово, словно лезвие, вонзается в тишину. Его губы растягиваются в широкой и больной улыбке для сегодняшнего смутного дня, от чего в округе на спинах прохожих встают дыбом волосы.       Воздух вокруг сгущается, и даже огонь на факелах, кажется, становится тусклее.       Волосы стынут не только на спинах случайных прохожих, но и у того, кто с трепетом и наивной верой в лучшее надеялся на примирение. В этот миг Тэхён с горечью осознаёт, как был слеп и глуп, доверяя миру, который давно забыл о милосердии. Он верил, таил в себе искру надежды, мечтая, что эта бессмысленная война, никому не нужная, наконец уйдёт в прошлое. Но сейчас, стоя на краю отчаяния, он понимает: надежда — это лишь иллюзия, а война — вечный спутник человеческой глупости.       В тот же миг его накрывает волной невыносимой тяжести. Его сердце сжимается в груди с необыкновенной болью, которую он никогда и почувствовать не мог, а в голове пустота, словно воздух исчез, оставив лишь тягостное ощущение нехватки дыхания. Каждый вдох даётся с усилием, словно воздух вокруг стал густым и тяжёлым, лишённым привычной лёгкости, а мысли путаются, не находя опоры. Он своим ушам поверить не может и не может дрожь по всему телу унять, от чего чуть ли ни на грязную землю не падает. Но падения нет — лишь внезапная поддержка, мягкие и сильные руки, которые ловят его, не давая упасть, удерживая в этом мире, где всё перевернулось с ног на голову.       — Тэхён, ты в порядке? — Чонгук, который всё это время стоял рядом, не отрывая взгляда от Священника, мгновенно понимает, к чему всё идёт. Его движения точны и быстры, словно он заранее знал, что должно произойти. Он не раздумывает, не колеблется — его тело действует само, спасая, поддерживая и не давая упасть.       Священник пытается что-то сказать, но слова застревают в горле, превращаясь в тихий стон. Его взгляд, мутный и потерянный, медленно фокусируется на лице Чонгука. В глазах любимого он видит тревогу, но также и твёрдость, уверенность, которая, кажется, передаётся ему, как тёплый свет, согревающий изнутри.       — Держись, — шепчет Чонгук, его голос звучит как обещание, как клятва. — Я здесь. Ты не один.       И в этот момент Тэхён чувствует, как тяжесть, давившая на него, начинает отступать. Воздух снова становится легче, а мысли — яснее. Он всё ещё слаб, всё ещё дрожит, но уже не так сильно. Руки Чонгука, крепкие и надёжные, продолжают держать его, не давая упасть, не давая потеряться в этом хаосе.       — Спасибо, — наконец выдыхает Тэхён, его голос звучит тихо, но в нём уже нет той потерянности, что была минуту назад.       — Люди, посмотрите же, какая здесь идиллия, какая страсть и какое доверие! — голос, словно лезвие, разрезает тишину, вырывая их из объятий нежности. Они бы и дальше хотели уделить друг другу время, но этот голос, этот проклятый голос разрывает их чувства на части, оставляя лишь горький осадок. — Как мне больно смотреть на сына родного, который вместо того, чтобы следовать своему предназначению, выбрал путь, полный тайн и запретных связей. С мужчиной! — голос дрожит от гнева и разочарования, но в нем слышится и тень боли, которую он тщательно скрывает.       Оборотень помогает тому встать и привести себя в порядок, когда в округе атмосфера осуждения сгущается, шепоты и взгляды, полные презрения, словно ядовитые стрелы, пронзают их. Вот, что значит опытный оратор, любого воле своей подчинит и глазом не моргнет.       — Более никто ты мне, а значит. Если убьют тебя и твоих дружков, то нет греха на мне. Ты сам выбрал свою судьбу, сам уготовил себе такой конец.       В глазах Тэхёна неподдельный страх и растерянность. Он не ожидал, что разговор с родным человеком обернется таким кошмаром. Его сердце, ещё недавно наполненное теплом и надеждой, теперь сжимается от боли. Он смотрит на того, кто когда-то был для него опорой, и не может понять, как все дошло до этого. В его взгляде мольба, но она разбивается о каменную стену равнодушия.       — Ты думал, что сможешь жить так, как хочешь, не считаясь с традициями, с нашими законами? — голос звучит всё громче, словно гром, предвещающий бурю. — Ты ошибался. Ты всегда был слаб, всегда выбирал легкий путь. Но теперь ты перешел черту, за которую нельзя возвращаться.       Тэхён чувствует, как земля уходит из-под ног. Он хочет что-то сказать, оправдаться, но слова застревают в горле. Вокруг него сгущается тьма, и он понимает, что его мир, который он так старательно строил, рушится на глазах.       Оборотень, стоящий рядом, смотрит на него с сочувствием, но и в его глазах читается понимание: они оба знают, что назад дороги нет.       — Ты сделал свой выбор, — шепчет он, — и теперь придется жить с последствиями.       Тэхён закрывает глаза, пытаясь заглушить боль, но она проникает в самое сердце, оставляя лишь пустоту. Он понимает, что его судьба уже предрешена, и сопротивляться бесполезно.       А вокруг продолжает гудеть толпа, их голоса сливаются в единый рёв, полный ненависти и осуждения. И в этом хаосе Тэхён слышит лишь одно: голос того, кто когда-то был ему родным, но теперь стал его палачом.       — Ты сам виноват, — звучит последний приговор. — Ты сам выбрал этот путь.       И Тэхён понимает, что это правда. Но от этого не становится легче.