Инквизитор против магии

«Я не могу совладать со своим гневом из-за тебя, он — дикий зверь, вырвавшийся на свободу. Не позволю никому тебя обидеть, это инстинкт, сильнее меня самого, безудержная волна, смывающая все на своем пути».

      На улицах Ларимара медленно сумерки наступают, а каждый мирный житель вот-вот скоро уляжется в свою тёплую постель, да даже если не тёплую, то наверняка со своей любимой семьёй в уютном доме. У Чонгука ненароком такие мысли в голове пролетают да застревают где-то глубоко на подсознании. Он всю жизнь мечтал о своей семье, быть верным мужем и достойным родителем для своих будущих детей, только, видимо, не судьба данному случиться. Оборотень покой потерял при рождении, он не сможет мирно и тихо жить, когда на улицах его родного города беззаконье происходит.       Он Тэхёна в обиду отдавать никому не хочет, он его отцу готов череп проломить да и поиздеваться вдоволь, чтобы тот на себе сам всё ощутил.       У Оборотня в голове не укладывается, как родитель может так издеваться над своим ребёнком и спокойно ли тому вообще спится после таких злых злодеяний? Чонгук далеко не святой и никогда таковым не будет, его место в аду уже забронировано, но неужели прилежный христианин и слуга Бога вот так будет добровольно вести себя? Ему забавно с этого. Он хочет рассмеяться с этого в голос, да у виска своего пальцем покрутить и идиотом его назвать, но из последних сил держится. Мирно спящее тело потревожить не хочет.       Тэхён не ушёл, ибо его попросту бы не отпустили, не позволили по одиноким улицам в такое время прогуливаться. Люди злые бывают, увидят, нападут, да что похуже сделают, не все же здесь из мира светского. Кстати, о людях светских, что посудачить любят в малых кругах: остались ой как недовольны. Слухи поползли, да такие горькие и страшные, что ещё немного — и до столицы дойдут, но, может, это и к лучшему? Все наконец узнают правду потаённую и спасать прибегут? Это похоже на самую смешную сказку в его жизни, которую он мог только услышать. Такому никогда не случиться, а если и случиться, то они сильно опоздают. Чонгук лучше сам себя убьёт, чем повешенным на площади будет.       Руки невольно в кулаках сжимаются от такой мысли, а на скулах желваки сводит.       Инквизитор, кажется, первую ночь в своей жизни спит так спокойно и без кошмаров своих ночных, что жить ему не дают вот уже несколько недель со дня первого концерта. Он ни отца, ни Оборотня ни в чём не винит, не хочет, чтобы перед теми разлад вообще какой-либо был, как дурак надеется на милость Бога, только что с ним будет, когда отец его отыщет? Брови во сне хмурит и обнимает себя покрепче из-за мыслей дурных. Наверняка в живых не оставит, при всём народе от сына родного откажется, да сам в огонь яростный толкнёт. Руку помощи ни за что не подаст, лишь насмехаться в стороне будет.       Старший Ким в это время на месте не сидит, за ребёнка своего волнуется, только взаправду ли, он сам в этом до конца не уверен. Он больше думает о том, что про него его коллеги по работе скажут, посмеются да обвинят в том, что воспитывать своё чадо не умеет, и его злит это безумно. Он по всему уже старому дому прошёлся и голос свой сорвал, когда Тэхёна откликался, только вот ни его самого, ни его вещей он так и не нашёл. Улетучился, будто и не жил здесь никогда, да боли не видал. Ему не понять чувства сына и почему тот себя так ведёт, несправедливо кажется, чем заслужил такое отношение от ребёнка своего, только вот и не поймёт никогда.       Не над ним ведь так всю жизнь измываются да глумятся вовсю.       Чонгук выходит из комнаты очень тихо, почти на цыпочках, не забыв Тэхёна укрыть да подушку ему поправить, чтобы тот в комфорте в своём пребывал и спал сладко. Оборотень к Юнги зайти хочет и поговорить с ним серьёзно, рассказать обо всём, что сегодня произошло, и не ошибается с местом, когда у Чимина его находит. Знает прекрасно, что прерывает их от флирта, соблазна и, возможно, от ночи бурной, но долг любимого защитить перед глазами застилает, ничего с собой поделать не может и лишь только словами одними извиняется.       — Я бы сказал тебе пару лестных слов, да не буду, пусть тебе стыдно станет, — Чонгук лишь в свой кулак посмеивается с реакции лучшего друга и по коридору дальше идёт, вид свой непричастный ко всему делает.       Юнги пришлось в данную секунду от любимого оторваться, а тому хоть бы что. Он за Оборотнем молча направляется и бухтит себе что-то там под нос, когда не получается рубашку свою на ходу застегнуть. Бросает данную идею и на волосы переключается, пытается хоть как-нибудь их примять и в человеческий вид себя в целом привести. Чимин слишком любит его белоснежные волосы.       — Оставь себя, все и так поймут, откуда ты идешь, — оборотень даже замолчать не пытается, только так Анку шутливо подначивает да издевается тихо-тихо. Знает, что подобными действиями дружбу крепкую не разрушит и тем более не испортит.       — У тебя должна быть весомая причина, и я её слушаю.       Они выходят на задний двор и по тропинке, сверкающей от луны, проходятся, а дальше на самую дальнюю скамью усаживаются, чтобы ни одна душа их за большим деревом не увидела, а ещё лучше — не услышала. Про сплетни никто ведь не забывает, отсюда и осторожность детальная.       — Приезжал давний друг Амиции, он инквизитор, а ещё он говорит о перевороте.       Чонгук тяжело выдыхает и сам в свои слова верить не хочет, но пытается хоть как-то суровую реальность принять. Оборотень рассказывает обо всем, что сегодня узнал, и Юнги понимает, зачем тот его позвал на уединённый разговор. Ведьме знать это всё пока что необязательно, слишком уж он впечатлительный, поэтому эти двое обещают рассказать ему новости важные чуть позже. Чимин чуть что — и сразу в слезы, Юнги помнит и знает это прекрасно.       У Чимина действительно характер очень тяжёлый и нрав буйный: как он скажет, так и будет, Анку лишь с этим мириться пытается. Влюблённый юноша в своем выборе ни на один день не ошибся, с каждым днём лишь больше влюбляется и обещает себе, как спокойствие настанет, руку и сердце своё предложит, да уедет с любимым в столицу, как он и мечтал давным-давно.       Чонгук не молчит и о том, что от Тэхёна страшную тайну узнал.       — Отец бьёт родного сына и служит при этом церкви? Он это серьезно? — это откровенно смешит его, он такой бред в жизни своей не слышал никогда, а тут всё наяву происходит. Шутка или, может, мораль какая-то скрытая?       — Я хочу его убить, у меня руки до невозможности чешутся от того, как я хочу его пустую голову разломить, — на свежем воздухе прохладно, хорошо и свободно, но атмосфера накаляется так же сильно, как и в душном помещении позади них.       Чонгук не скрывает своих истинных желаний: привык всё на прямую говорить, Юнги это знает и бояться за друга начинает. Он губы поджимает и на себя приятеля своего чуть ли не за шкирку разворачивает, глазами мечет и серьёзный вид демонстрирует, чуть ли не со злобой произносит:       — Я не собираюсь над твоей могилой плакаться, если с тобой неладное случится. Даже думать об этом не смей, иначе на цепь тебя посажу, будешь у меня из миски пить и есть да клыки свои стачивать от злости.       Оборотень все слова принимает, как губка впитывает, но от злости скрыться не может, будто она его на каждом углу стережёт и поджидает.       — Я не собираюсь на месте сидеть, — он чужую руку с силой отшвыривает, да к ярости сразу прибегает, ненавидит, когда ему указывать и перечить начинают, — завтра этого инквизитора, что к Амиции приехал, сам за шею в главный зал отведу и познакомлю Тэхёна с ним. Посмотрим, что тот из себя представляет.       Юнги на подобное заявление ничем не отвечает, лишь плечами пожимает и расслабляется сигарой, в клубах дыма забывается. Никотин в груди чувствует и разум свой помутившийся в порядок старательно приводит. Чонгук обещание своё сдерживает, спать ни разу за ночь не ложится и скорее утро поджидает, чтобы незнакомого мужчину к своему сердцу проводить. Анку в это же время всё Амиции докладывает, умалчивает лишь об ещё одном Инквизиторе, хочет честь эту Оборотню оставить. Сам пусть объяснится и гостя своего как должное представит.       Утро холодное, мрачное и без облаков совсем. Погода чувствует детей своих и под настроение их подстраивается. Торговцы на улицу не выходят, под ливнем затяжным головы свои намочить боятся да простудиться лишний раз. Лекарей не так много, а лекарств чудодейственных на многих не хватит, ведьмы же не возьмутся больше чужую заразу из тела выводить. Копейки за это получают и отношение к себе недоброжелательное как бонусом. Одни убытки.       Тэхён от пристального взгляда с тяжёлыми глазами просыпается, приподнимается на локтях и обратно на диван падает, себя по горло укрывает. Холодно. Погода и впрямь меняется, конец августа наступает, значит, скоро осень придёт, а затем и зима суровая. Только избранные в живых останутся, это каждый знает. Детей не зря с пелёнок учат своё место знать и рот широко не раскрывать, если «посчастливилось» в семье бедной родиться. Скажут лишнего, да языка сразу же лишатся.       — Поднимайся, нам нужно в главный зал идти, — Чонгук первый свой голос тихий подаёт и тёплую, слегка холодную воду с кувшина в таз наливает. Хочет сам над Инквизитором позаботиться.       — Я не хочу никуда идти, — Тэхён так же тихо отвечает и ёжится немного, глаза прикрывает.       Оборотень не бросает всё на месте, наоборот, помочь ему хочет. Готов того из ложки кормить, если это потребуется. Не постесняется, только в удовольствие будет.       — Я понимаю, но это очень важно не только для меня, но и для тебя.       Священник слышать ничего не хочет, но приподнимается вновь и одеялом прогретым себя укрывает. С ним расставаться никак не хочет. У него мурашки на руках появляются, и он подрагивать слегка начинает, а Чонгук тут как тут. Он свой гардероб раскрывает и к полке с тёплыми вещами тянется, пытается найти что-то подходящее и вязаную кофту находит цвета изумрудного.       — Она будет тебе большой, но это лучше, чем ничего.       Он руку с тёплой одеждой протягивает и возражений каких-либо слышать не желает. Тэхён отказаться от такой милости желает, но принимает с большой благодарностью и на себя надевает, белую рубаху под собой поправляет. Колючая шерсть шею слегка раздражает, но Священник не жалуется, не смеет делать этого, ибо на помощь не так отвечают. Её принимать с большим уважением нужно.       Тэхён на ноги встаёт и неспеша к деревянному тёмно-дубовому умывальному столику подходит, руки свои слабые мочит и лицо умывает. Ему сложно сейчас себя в руки взять, тяжело ходить и вообще не хочется что-либо говорить, поэтому медленным темпом всё делает. Не торопится совсем, а Чонгук и не ругает, ждёт и помогает, да сам себя в порядок успевает приводить. Он не так тепло, как Инквизитор, одевается лишь из-за того, что кожа его тёплая. Ещё одна особенность оборотней, так сказать.       — Пожалуйста, не подходи ко мне.       Больно, грубо и отвратительно. Будто предательством в комнате запахло.       — О чём ты говоришь? — Чонгук теряется, в ту же секунду замолкает и двигаться перестаёт. Он кулаки сжимает, да так сильно, что следы от ногтей вот-вот появятся, а самое главное, что понять ничего не может. Что за недовольство вдруг резкое из чужих уст слышит?       — Я не хочу, чтобы кто-то о нас знал, и чтобы кто-то знал, чем мы здесь занимались.       — За сплетника меня считаешь?       — Не подходи, — Тэхён шаг назад делает, когда чужое движение замечает, и самому противно от себя становится.       — Вчера шанс мне дал, а сегодня убегать вздумаешь? — Оборотень злится, он всем видом своим это показывает и навстречу идёт. Он чужие слова напрочь игнорирует, решает прямо здесь и сейчас всё решить между ними, только вот теперь не как хищник крадётся, уверенно шагает. — Шутить надо мной вздумал? — свой настоящий характер показывает, да клыки острые, как ножи, обнажает.       — Пожалуйста, — Тэхён просить не перестает, умолять начинает, и Чонгук тоже умоляет, только вот не так жалобно, как это делает Инквизитор сейчас в данный момент. Оборотень глухо смеётся, хохотом помещение наполняет, а у него вот-вот сердце от такой картины остановится. Ему снова страшно и жутко становится, но он хочет сделать как лучше и прямо об этом говорит:       — Как лучше сделать пытаешься? — и вот он вплотную подходит, разобраться в чём дело желает и за чужой подбородок хватает, когда лицо напротив решает глаза свои стыдливые опустить. — Издеваться надо мной вздумал или поиграться захотел? — темная радужка заполняет всё белое пространство в его глазах от злости и несправедливости, а всё из-за чего? Из-за страха людского глупого. — Отвечать мне боишься или не хочешь? — стальной голос из-под оков железных не выпускает. Тэхён в отчаянии на него смотреть продолжает. С каждым разом новые стороны зверя познает.       — Так будет лучше.       — Перестань глупости несуразные мне говорить, для кого лучше-то будет?       — Для меня.       Что-то непонятное разбивается где-то и кричащим шумом в ушах отдаёт. Чонгук на секунду равновесие теряет, да так же быстро в себя приходит и виду не показывает. Никак понять не может, из-за чего вдруг так неожиданно больно дышать стало. Он свою руку опускает и разочарованно на Тэхёна глядеть начинает, злости больше не ощущает и, кажется, вообще про эмоции свои забывает. В голове только тот гул непонятный и лишь фраза одна круг за кругом повторяется: «Для меня лучше будет».       — Жду тебя за дверью, — так же сухо отвечает и больше стараться для него не хочет. Его чувствами в который раз пренебрегают, а терпеть желания не остаётся. Вообще ничего не остается, кроме как варианта в себе закрыться да театру жизнь свою отдать.       Тэхён лишь аккуратно кивает, чужое внимание на себя хочет обратить, но Оборотень не игрушка какая-либо, тоже человеком считается, хоть и необычным по своей натуре. Инквизитор понимает, что за дурной поступок сделал, что лишнего сказал, и губу до крови кусает, глаза жмурит и на закрывающуюся дверь смотрит прощально. Теперь ему разлюбить лишь остаётся, и будет он снова счастлив так же. С отцом-тираном жить продолжит, да церкви служить не забудет.       Ты просто жалок, Тэхён. Вот оно, твоё, кажется, настоящее предназначение.       Оборотень выходит за дверь и шумно выдыхает, до сих пор успокаивает себя тем, что это страшный сон ему снится, и Инквизитор не будет им ради чего-то нового пользоваться. Слегка щипает себя и понимает, что это не сон совершенно, что действительно отвергнутым остался. Больно и тоскливо так, будто Инквизитор не позади него, а где-то на другом конце света, от подобной ассоциации разорвать кого-нибудь хочется.       Какой ты жалкий, Чон Чонгук. Тебе не сыскать никого больше для себя любимого.       — Вы слишком долго, — недовольный голос над ухом возносится. Юнги пришел посмотреть, что случилось и почему так долго, по просьбе Амиции. — Неужели сложно хоть раз вовремя прийти?       — Да, сложно, — Чонгук огрызается и в атаку наступает, снова свои клыки показывает, в своё привычное состояние возвращается, а Анку лишь удивлённо смотрит на него, вопрос желаемый спросить побаивается. В это же время выходит Тэхён с глазами красными и ладонями в тёплой шерсти спрятанными. Всё понятно становится, побаловались, и любовь вся вдруг куда-то исчезла.       Юнги ошибается сильно, но только потом поймёт это.       Они молча идут по коридорам, которые не такие пустые, как это бывает обычно. Вот они стоят в шеренгах и смотрят все, перешёптываться начинают, снова грязные и глупые сплетни пускают, да про себя святых всё забывают. Чонгука откровенно раздражает это, руки так и чешутся языки поотрывать. Он идёт позади друга и любимого своего, а ему хоть бы что, он и недовольство своё открыто успевает выражать. Плевать ему вдруг на всех становится.              Lamia Vox — At the Crossroads of the Worlds       Они мирно не успевают пройти. Из дальнего зала какая-то тварь голос свой подаёт и кричит громко, про Чонгукову подстилку упоминает. У Оборотня глаза в эту же секунду кровью наливаются и шерсть дыбом встаёт на такое мерзкое и наглое заявление. На человека, которого обожает всем своим сердцем прогнившим. Он для себя и каждого второго резко в проходе на лестнице останавливается и поворачивается в ту сторону, откуда это сказано было. В лёгкие свои воздуха набирает и тяжело выдыхает, забывает о главном правиле этого дома, и Анку на помощь к нему бежит. Не успевает только.       — Неужели думал, что об этом никто не узнает? — на арену оборотень выходит, с потрохами себя сдаёт и гнусно ухмыляться начинает. Совершенно не думает о последствиях. К Тэхёну ближе подходит и в этот же момент его сильно за руку на себя тянет, угрожать пытается.       Чонгук своими ушами лёгкий болезненный стон успевает словить, да ладони в жёстких кулаках сжать.       — Я буду медленно убивать тебя в огне точно так же, как твоя младшая сестра дохла на своей собственной же казни.       Каждая душа разговаривать перестаёт, на шёпот постепенно переходя, опасливо наблюдать начинает и на две стороны расходится. Они победителя для этого боя себе выбирают и уже ставки умудряются ставить. До тошноты противно. Чонгук безумно заговаривать начинает и ещё больше Хосока злить начинает, забывает напрочь про Инквизитора и его безопасность, зря только. Мрачный оборотень по своеобразной арене расхаживает и Тэхёна за локоть ведёт за собой. Ни на секунду свою хватку не ослабляет.       — Ты не достоин и малейшего права говорить что-либо о моей сестре, — оборотень рыком отвечать начинает. А Чонгук никак опомниться не может, сам понять не может, что творить начинает. Он с самого начала по больному надавливает и сам зажившую рану кровоточить заставляет. Измывается и наконец силы приобретает, думает о том, что ему больше терять нечего. Тэхён сам отказался от него, так, значит, вот он, момент забыться с головой.       — Я достоин из тебя все потроха твои вонючие достать да свиньям кинуть, чтобы свои брюхи до сытости наели.       Последняя капля, за которой удар поспевает. Хосок грубо Инквизитора от себя отталкивает и набрасывается безжалостно. Он молча, со сложенными руками стоять не будет, его гордость была задета, а самое главное — это честь безжалостно убитой сестры. Запачкать ее не может. Он воспитывал ее сам лично и иностранные языки вместе с ней учил для того, чтобы целый мир ей показать, но не сложилось, та из ума выжила, про непонятных людей в черном заговорила. Говорила, что они ей на пятки наступают, везде поджидают и следят за ее каждым действием.       Хосок не верил и зря, лишился родной кровинки из-за сумасшедших с крестами на груди.       Чонгук на побои не отвечает, когда на него сильное тело чуть ли не с ногами забирается. Щедро удары принимает и усмехаться успевает, вязкую слюну вместе с кровью из уст своих побитых выплевывает и думает, что это всё слишком забавно для него, вот и потешается. Давно свои кулаки в бою не использовал. Тот оборотень чуть выше него, чуть сильнее, но уж точно не умнее, ждёт, пока тот силы все свои растеряет. Хосок отбрасывает его силком и принимается ногами рёбра пинать, живот болезненно задевает, и тогда он решается.       Он отпор лихо ему даёт и наконец поднимается, устал уже в жертву играть. Тэхён же в это время за Юнги прячется, а тот даже не лезет, сам ещё получит и будет кряхтеть неделю-вторую вместе с неугомонным дружком, да и за Инквизитором следить нужно. Оказывается, у них в этот миг у всех крупная игра за его голову началась. Чонгук не позволит, сам лично каждому башку оторвёт и растопчет до грязи под ногами.       — Ты всегда был очень глупым, Хосок, — снова и снова колкие слова бросает, — может, поэтому твои родители сдали тебя в приют? Потому что ты неправильный? — смеётся над ним.       — Ты забываешься, Чонгук.       — Это ты забылся, когда тронул моего человека, тварь.       Он специально громко слова эти произносит, для себя, для Хосока и Инквизитора, что сейчас на эту сцену дьявольскую смотрит. Оборотень шаг вперёд делает, когда к нему слишком близко становятся, и голову свою гордо высоко держит, минуты выжидает и своим кулаком со всей силы по чужой скуле проходится. Набрасывается и укладывает своего противника на пол, кулаками с большей жестокостью машет. Чонгук бьёт по каждому открытому участку на лице, чужие губы в кровь разбивает и огромные синяки на глазах оставляет.       Желает раздавить глазные яблоки, но держит себя из последних сил, чтобы не поддаться этому искушению. Разукрашенное красками лицо ему силы придает, нравится наблюдать, как противник за длинный язык свой получает.       Юнги не нравится это всё, короткое «стой здесь» Священнику бросает и на помощь к другу рвётся, а точнее, вразумить его уже наконец и бой этот кровавый не на жизнь, а на смерть прекратить. Он Чонгука за руки хватает и оторвать от тела уже бледного пытается, но не получается, зовёт хоть кого-то помочь, но и со стороны помощи не видит, никого не наблюдает абсолютно. Неужели забьет его до смерти ради кого-то жалкого Священника; и Оборотень когти свои точить хочет от слова «жалкий», ведь Тэхёна далеко не таким считает.       Он ради него весь Ларимар на колени поставит.       Люди, выстроившиеся по кругу от них, за этим кровавым и страшным месивом наблюдают. В их глазах языки пламени красного танцуют, им нравится, вот и на помощь не бегут. Они будто сами в бой готовы вступить друг с другом, и это кажется чем-то поистине ненормальным, да где бы такое видано было? Девушки и парни оценивать друг друга начинают и кулаки свои разжимают, потешаются увиденным, но есть и те, кому на подобное не под силу смотреть.       Вторая половина свои рты руками прикрывают, когда слышат новые взмахи ударов. В таком тихом помещении они сейчас ещё громче эхом отдают.       — Я научу тебя за свои слова отвечать, ублюдок, — Чонгук кровавый подбородок на себя тянет, чтобы противник в его глаза тёмные и безумные взглянул. Он тяжело дышит и полностью игнорирует пульсирующую боль на своих костяшках, оставленных им же от тяжелых массивных побоев, лишь наслаждается их видом и свежую кровь вдыхает в свои легкие. Глаза от удовольствия закатывает и чужую голову, как мяч резиновый и такой ненужный, к кафелю отбрасывает.       Он встаёт на ноги и молча новым королём себя провозглашает, а никто другой спорить даже не пытается, потому что бесполезно совершенно. Его каждый здесь с новой стороны познал. Чонгук всех стоявших перед ним взглядом своим мрачным обводит и Тэхёна в углу замечает, руки разводит и кровь ладонью с губы вытирает, опять же молча предоставляет тому, что ради него готов сделать. Только вот Инквизитору не в радость на это смотреть, он только сильнее убеждается, что с Оборотнем остаться не может, а тот будто все его мысли читает.       Разочаровывается снова, ибо его поступки снова не ценят и, кажется, не собираются вовсе. Улыбку дикую с лица стирает сразу же.       — Не понравилось? — издеваться продолжает. — Думал, я тебе по нраву, а оказывается, вон как ошибался, — к Тэхёну медленным шагом подходит. Он перед всеми решает так же унизить, растоптать его, как он за закрытыми дверями с ним поступил. Этим они и отличаются, и подмечает, что не быть им вместе. Слишком разные, не сживутся вдвоём.       — Прекрати, пожалуйста.       — Хватит, как осиновый лист, дрожать и на меня смотри, когда я говорю, — как с меча грубыми словами рубит. За живое берёт, прямо у каждого на виду. Про связь запретную упоминает, и Инквизитор хочет убежать отсюда без оглядки, чтобы все забыли его наконец. Он чужую руку хватает и на себя силой тянет, снова не контролирует то, что делает. — Что случилось? — он удивлённое лицо делает, оглядывается и брови поднимает. — Не нравлюсь тебе больше?       Жутко стыдно и обидно. Разве это чувствовал Чонгук, когда он ему сказал не приближаться больше? Разве унижал его прилюдно, говорил ли гадости? Неужели всё взаправду происходит, и одно слово убить какие-либо чувства может?       — Так вот как быстро можно тебя ранить. Гордость твою задеть, — Тэхён и так унижен по локти, если голову его не считать, так поэтому же ему терять нечего. Всё прямо решает сказать. Глаза в глаза. — Ты ужасен, — выплёвывает эти слова и точку ставит, уходит туда, куда глаза глядят, на второй этаж поднимается. Он за перила крепко хватается и от нехватки кислорода вот-вот упадёт, но идёт дальше, ему помощь больше не нужна.       От него больше ничего не нужно, он сам справится с чувствами своими.       В коридоре наконец люди начинают расходиться по комнатам. Вот оно, счастье в полном его объеме, но даже это Оборотня душит и не отпускает. Он за фигурой отдаляющейся наблюдает и расслабляется, когда больше не видит его, на Юнги поворачивается, а тот даже не смотрит, коллегам своим Хосока поднять помогает и уходит прочь за Священником, всё так же ничего не говоря, только успевает чужое плечо задеть и посмотреть укоризненно.       Чонгук не сразу приходит в себя и не сразу понимает, что он натворил. Он на свои руки кровавые смотрит и каждую ладонь разминает, брови хмурит от пульсирующей боли и тяжко вздыхает. Тело Хосока сожалеющими глазами провожает и поверить не может, что сам это с ним сотворить смог, что сам так низко опуститься сумел. Оборотень виноватым себя считает, обещает извиниться, только вот демон на плече левом ему подсказывает ему ещё пару рёбер сломать.       Он за Тэхёна убить готов, и теперь это каждому понятно стало.       В это время в кабинете Амиции проходит вынужденное собрание, именно там и обнаруживается Ведьма. Там стоит и Сокджин, который всё вынужденно ждёт, а точнее ожидает нужное время, чтобы начать свою важную речь и сообщить о возникшей опасности. Время тянется очень медленно, но не через десять, тридцать и сорок минут никто в дверь не заходит, что заставляет каждого очень сильно напрячься. Хозяйка же начинает раздражаться, она просит Чимина спуститься вниз и узнать, в чём дело, ведь даже пунктуальный Юнги куда-то запропастился.       Ведьма не успевает взяться за ручку двери и отворить её, как быстрым шагом залетает Анку и сносит своим рывком всё впереди него, за ним же совершенно бледный Инквизитор заходит. Тэхён свою голову не поднимает, боится пуще прежнего после всего увиденного сегодня с утра пораньше. Уж Чонгук хорошенько об этом позаботился.       — У Хосока повреждены кости и обильное кровотечение, его доставили в лечебный корпус, — будто заученная фраза вырывается из уст Юнги; сказать подобное сложно, сложнее всего увидеть, как твой близкий друг избивает твоего близкого коллегу. В этой ситуации тяжело всё, а самое главное — скрытые отношения, которые, по видимости, скоро станут явью, если не уже. Люди ведь не тупые, умные и понимающие, ведь так говорят о взрослых обычно.       Что те сильные, находчивые и уверенные в себе. Тэхён разве похож на таких? А Чонгук? Его агрессия может всё испортить, уж слишком быстро он теряет свой контроль и поддается совершенно ненужным эмоциям, но что делать, когда всё так несправедливо? Он давно может крысиного яда выпить и смотреть на этот мир свысока, именно оттуда, только к чему это всё. Одни сплошные рассуждения и ни одного внятного ответа, в голове постоянно бардак, а на душе кошки чёрные своими длинными и острыми когтями скребут. Аж дышать тяжело становится.       Любовь в книгах безупречна зачастую, такая чистая, невинная, а самое главное — благородная. Совершенно непохожая на эту историю запутанности и недопонимания, последнее выражается сильнее всего, как бы это не хотелось отрицать.       Амиция злой взгляд на стоящего Инквизитора направляет, вот уже завопить хочет, закричать не своим голосом и спросить, что он тут делает, что забыл в её доме и какой наглец впустить посмел. Сокджин замечает, непозволительно близко становится и свою ладонь ей на плечо кладет, тем самым пытается успокоить. Слишком хорошо скверный и тяжелый характер своей давней подруги знает, а теперь наяву снова видит, на знакомую макушку взгляд переводит и очень тяжело вздыхает.       — Это Ким Тэхён, мой послушник, — он первый решается голос свой подать и приглушённо каждое слово своё чеканит, на паренька печально смотрит и с ног до головы его рассматривает. Ему его откровенно жаль, особенно жалко, что отец ему такой достался, и Джин знал, как ему плохо. Не помог, а ведь взрослые должны помогать. Он сам ему так говорил.       Тэхён до боли в груди родной баритон слышит, ёжится весь и руки, сложенные по швам, сжимает, но голову свою нерешительно поднимает, с чужим взглядом в итоге встречается. Улыбнуться хочет, но не может, ему всё так же больно, всё так же мерзко с вида своего. Уверен, что гематомы ещё сильнее видны стали, что ссадины посинели и багровым оттенком отдают по коже гладкой и чуть бледной, ему бы себя в порядок привести, а только потом на люди выходить. Не об этом ты должен сейчас думать, эгоист. Сам себя словами душит.       Подловить хочет, доказать самому себе, что мозгами ещё совсем мал, что ошибается и ценности людские путает местами.       В кабинете этом душном, маленьком так ужасно. Дышать совершенно нечем, а створчатые деревянные окна с серебристой отделкой даже открыться не могут. Нельзя сейчас, вдруг кто заприметит, и это так глупо. Кому какая разница, кто как жить намеревается, неужели чужим людям важно это? В чужую жизнь лезть и наизнанку её тормошить, да терзать с каждым разом всё сильнее обычного. Не подавно это, мы ведь не судьи публичные. Не сами Боги, что там свысока на нас смотрят и смеются с глупости нашей человеческой.       Тэхён сказал бы это коллегам своим ненаглядным, да вот только от трусости своей никак не сбежит и не избавится наконец. Искоренить её из души своей не может, она пропечаталась и клеймом на груди сидеть осталась, а демоны только пляшут от этого и новые танцы умудряются нафантазировать. Рады, что кому-то плохо, ангелам помочь не дают, на места свои дальние усаживают. Не пускают в подсознание. В их мире всё распределилось своим чередом.       — Пожалуйста, объясните мне. Что происходит и что всё это значит? — Амиции со своим тембром сложно руководить. Ей определённо сейчас трудно свои эмоции и слова держать под контролем, но она обещала стараться. Обещала научиться входить в чужое положение. Обещать — не значит выполнять, демоны вновь ей подсказывают, и она вот-вот готова с пути верного ступить.       Они, кстати, правы отчасти бывают.       — Мой отец хочет надломать сильнее всю ту систему, что царит в нашем городе, — плохо, чрезвычайно плохо осознавать, что родная кровь переворот строит. Ведь его каждая душа поддержит, в этой битве не будет двух армий, как это изначально бывает. Лишь одна сторона, и она проигравшая, неземных существ слишком мало для войны так называемой. — Он готов всё уничтожить и театр с землей сравнять.       Молчат. Гробовая тишина, будто на похоронах стоишь. Слишком мрачно, а воздуха всё меньше и меньше становится, Тэхён задыхается и равновесие теряет. Он хватается дрожащими и влажными пальцами за чужой рукав, ведь Юнги всё так же рядом стоит, не отходит ни на метр и Инквизитору помогает. Он свой долг человечный и в первую очередь Чонгуку отдает, следит за человеком так же, как он бы сейчас мог. Чимин лишь следит за ними, молчит и терпит, когда возлюбленный другому помощь свою предлагает. Его ревность сжигает изнутри, он подойти хочет и разорвать их руки, что так сцеплены сейчас крепко.       Мысленно пощечину себе даёт и замирает на месте, нет времени на драму ещё одну. «Не будь и ты эгоистом», — говорит себе.       — Нам нужно писать письмо в столицу, писать и молить о помощи. Иначе нас всех убьют, — Сокджин замолкает, и все так же молчаливо остаются согласными с его словами. Всё так и будет, если подмоги не найдется, а её, кажется, и не видать, сколько лет прошло уж.       — А если нам не помогут?       — Нам обязательно помогут.       — А что, если нет? А? Ты подумал о втором варианте?       — Амиция, прошу.       Она поворачивается своим корпусом к нему и свой жалобный вид на него переводит, а на глазах вот ещё немного и слезы появятся. Ладонями за свою голову хватается, лицо умывает и взглядом каждого обводит, губы свои поджимает и дрожать начинает, но только не от страха. Она ведь родных людей погубит, если это сумасшествие никак не остановится. Она ведь на гибель их верную всех отправляет, она ведь виновата, и так раз за разом на голову новые обвинения сыплются.       Ей вдруг зябко становится, точно так же неприятно, как впереди стоявшему Тэхёну.       Сокджин делает шаг навстречу, в свои широкие объятия приглашает, как когда-то, и та не жмется, не истерит и не упрямится. Любому человеку на планете ласка положена да любовь крепкую повидать и прочувствовать. Об этом каждый хоть раз задумывался, но стоит ли оно того — это уже другой вопрос.       Их пучина печали, отчаяния и скорби настигла, будто волной их головы окутала. Каждому с этим мириться приходится. Каждому по-своему. Чонгук сейчас в лазарете стоит, наблюдает, как Хосоку кости вправляют, и завыть самому от этой боли хочется, ибо смотреть невыносимо. Он уходит оттуда, а точнее, выбегает с позором, когда снова истощенный и болезненный крик, чуть ли не вой слышит. Ему снести всё на своем пути хочется и всех тех, кто на него презренно сейчас смотрит. Сам ведь виноват, так зачем кидаться теперь.       Какой же он король, раз со своим народом так поступает? Раз страдать его заставляет? Он ненавидит потерянную рассудком власть в своём родном городе и почти таким же сам становится, от этого ещё более отвратительнее. С каждым днём себя всё меньше узнавать начинает, что же влияет на него так невообразимо? Оборотень выбегает на улицу и голову к небу задирает, на безоблачное голубое небо смотрит и глаза закрывает. Думает о своём, о семье вспоминает и думает, как отцу было бы стыдно сейчас от его паршивых действий.       Он его защищаться учил. Учил, как поступать с неверными, как вести себя правильно, и хороший отцовский пример ему показывал, а он что? Он почти убил своего соратника, и это «почти» эхом с каждым разом в голове всё громче и сильнее отдаёт. Чонгук очень сожалеет, сожалеет и о том, что возлюбленному своему там сказал в коридоре, он ведь унизил его прилюдно. Втоптал и даже не помог, даже в этот момент его боль хорошо ощущает, ведь от природной истинности не сбежать. Не скрыться и не отказаться.       Оборотни не верят в это до последнего, а потом так же мучаются от любви к человеку. Так сильны чувства, что покусать, обнюхать человека своего хочется, и ведь это всё животные повадки. Кому это понравится может? Тэхён почти привык, привык к его запаху, его размашистым телодвижениям, его мыслям и устоям, который он порой впервые слышал.       Они почти пришли к тому, чего так охотно вдвоём желали. Правда, Инквизитор не зря боится жестокости существ этих, что весь театр населены. Чонгук должен это принимать и понимать, он обещает себе, что с этой же секунды достойно себя вести начнет, ибо без этого человека нормально уже дышать не может.       Амиция распускает всех и в одном кабинете с давнейшем своим близким другом остаётся. Они долго думают, обдумывают и строят план, по которому им нужно будет идти и желательно ступать потихонечку. Что им делать и как поступить, ведь время идёт, оно ни на одну секунду лишнюю остановиться не собирается. Теперь им действительно необходимы каждый час и минута. Сокджин уверен в том, что старший Ким будет ещё долго сомневаться в своем решении, но знает точно, что Тэхёна бросит и погубит при малейшей же ошибке.       Слишком хорошо знает человека этого подлого и поэтому послушника своего ни за что одного не оставит, готов сам своей головой за него ручаться, перед Амицией распинается. Оберегать эту юную и такую хрупкую головушку. Он больше на ребёнка смахивает своими причудами, а самое главное — верой во что-то искреннее и такой искренней улыбкой, которую очень редко можно увидеть на его милейшем лице.       Помогай ближнему своему, учил и нарекал Господь нас. «Будьте все единомысленны, сострадательны, братолюбивы, милосерды, дружелюбны, смиренномудры; не воздавайте злом за зло или ругательством за ругательство; напротив, благословляйте, зная, что вы к тому призваны, чтобы наследовать благословение». Вот ведь пример яркий перед глазами нашими, да и не абы от кого попало, так почему же никто не следует заповедям этим библейским? В чём проблема людей и их натуры единомысленной — не помогать и не идти навстречу друг к другу?       Ведь на то и созданы молитвы, чтобы учиться чему-то, полагаться на что-то высшее, кажется, духовное. Тэхён и Сокджин вынуждены были прочитать много книг исцеляющих, много книг пророческих и живописных, где написано о чём-то прекрасном, что так не похоже на их мир лжи и обмана. Везде фальшь, она за километры чувствуется и противным до слёз послевкусием отдаёт. Тот мир ни с чем сравнить нельзя, не положено. А даже если и сравнивать, то какой в этом толк, победитель и так уже назван.       Сокджин верно подмечает, что Ким старший не сунется, пока храбрости не наберётся. Свою точку зрения надо уметь доказывать, даже если тебя в конечном итоге конец смертельный ожидает. Не поверят ему соратники свои же, и что он делать соберется? Сам ведь не пойдёт на войну, не будет же настолько неблагоразумным, хотя кто знает. На его плечах десятки смертных грехов хранятся и ещё поверх несколько укладываются. Он чем себя перед Богом-то будет оправдывать? Смешно до одури такие россказни слышать, вера не для того создана, чтобы ей потешаться каждый второй смертный мог.       Господь людей создал, чтобы все в мире жили, друг за другом смотрели и в любви человечной в первую очередь купались. И ведь как саркастично получается: вот он, самый высший человек на земле этой проклятой, не уследил за своими же. Он контроль какой-либо потерял и теперь заново всё в свои руки взять не может. Тогда вообще о какой власти говорить можно, если каждый всё равно своё делает и о других не думает.       Юнги находит Чонгука на улице, на том же самом месте, где тот остался стоять. Его сильная грудь и настолько же широкие плечи с трудом расправляются, когда он голос своего близкого человека слышит и ведь благодарным ему всё ещё остается.       — Я рассказал, что с Хосоком случилось. — Что с Тэхёном? — не поворачивается, сил не находит в глаза посмотреть. Чувствует себя загнанной овцой в овчарню, а не существом диким, не для людских рук предназначенным. Он весь в своей красе должен себя показывать, а не так, чтобы за чужое инфантильное поведение стыдно становилось.       — Тебя больше ничего в этой жизни не волнует?       — Нет.       Вот и весь разговор. А ведь и правда, что еще ему нужно? В чём ещё он так сильно нуждается? Уже очень очевидный ответ на ум приходит, ведь совсем догадаться нетрудно, если хоть немного соображение есть.       — Ты, может, перестанешь себя как напыщенный павлин вести? — Юнги друга своего совсем не узнаёт, поверить в такое не может, да чтобы сам Чонгук изнывал от печали и все самые пышные мероприятия пропускал из-за состояния своего болезненного.       — А ты, видимо, снова решил учить меня, что делать и как мне распоряжаться с самим собой.       — Я, во-первых, переживаю за тебя, а ещё…       — А ещё ты делаешь из этого чёртову проблему. Хватит мне на горло уже наступать, — разворачивается лицом к лицу и исподлобья дыру в нём прожигает. Юнги, так же как и Чонгуку, старых добрых времён не хватает, когда обстановка в городе была какая-никакая, но стабильная, не такая мрачная, как сейчас. Сейчас даже в воздухе металлический запах крови ощущается, о чём речь вообще идти может. — Ты сказал, что это я сделал?       — Нет, ты сам это скажешь.       И Анку правду говорит: Оборотень сам пойдёт и покается в том, что совершил. Ему увольнение за такое мерзкое деяние грозит, а если уж говорить про пределы театра, то верная смерть и его показательная голова на острие в самом публичном районе города. И ведь какое притворство — борясь официально с такого рода нарушениями, совет инквизиции нередко сам переступал через законы и общепринятые нормы христианства.       Они простоят так на одном месте недолго, и после каждый пойдёт по своим делам. Юнги — работать, а Чонгук в первую очередь направится на поиски Тэхёна, чтобы объясниться и, самое главное, извиниться. Он обойдёт каждую комнату, каждую маленькую каморку и отыщет его в инструментальном зале северного крыла с блестящими от удивления глазами.