Мог бы стать героем

      Его взгляд изменился за эти три года.       Временами Кихун отрешённо смотрел куда-то вглубь себя, напряжённо хмуря брови и много думая. Или угрюмо осматривал выживших игроков, переводя взгляд с одного на другого, словно сканируя их, как кукла на первой игре. Инхо это забавляло. Совсем не было похоже на того смеющегося болтливого парня, впервые сюда попавшего, с восторгом осматривающегося по сторонам, воодушевлённого предположительной победой, сулящей лёгких денег, покрывших бы его долги, и придурковато улыбающегося для фотографии. Да, кажется, в тот раз Инхо меньше всего ставил на 456-го.       Ныне же, по мнению Инхо, у Кихуна, называемого большинством игроков между собой чокнутым, вновь были все шансы для того, чтобы победить, — особенно если бы тот действительно того захотел, — в этом Инхо даже не сомневался: одна только новая фотография с пронизывающим взглядом заставляла поверить, что он пришёл в этот мир не только для того, чтобы играть, — а прежде всего для того, чтобы выигрывать.       Инхо нравилось считать, что в этом есть и его заслуга. Он наблюдал за Кихуном, подгадывая моменты, когда его взор был направлен не на него, изучал, слегка усмехаясь, ловил случайный взгляд, наполненный отчаянной жаждой справедливости и мести, жаждой выйти на организаторов (три года как безуспешно) и особенно на него — Ведущего, — и тогда на губах Инхо появлялась сокрытая от посторонних улыбка.       Думай Кихун чуть более усердно, наверняка догадался бы. Внедриться в игру, как раньше делал старик Ильнам (господин О Ильнам, конечно же), перед тем как отправиться в мир иной, оказалось превосходной идеей.       О Ёниль — вот кем они все считали не привлекающего внимания, спокойного и рассудительного игрока ноль-ноль-один.       Инхо не только внедрился в игру, но и вплотную подобрался к Кихуну, обсуждая с ним предстоящие игры и возможные стратегии. Слушать обычно неразговорчивого и молчаливого Кихуна (оказавшегося непробиваемым к доводам, что Инхо пытался до него донести) было увлекательно, так же как и внимать ему, когда он внезапно принимался орать, взывая к голосу разума остальных. Инхо во всём его поддерживал и заслуживал ещё большего доверия с его стороны: ему позволялось стоять ближе, чем другим, словно бы случайно задерживая руку на плече дольше положенного, сидеть ближе, чем другим, невзначай касаясь коленом колена, и говорить о том, чего от других Кихун слышать не желал совершенно.       Наблюдать за Кихуном тоже было по-своему интересно.       Кихун оглядывал окружающих исподлобья, и казалось, из взгляда того навсегда исчезло всё, кроме тьмы. Как выяснилось, лишь казалось. Иногда, когда он смотрел на Инхо, в нём мелькало что-то до странного светлое.       И тогда Инхо рассказал ему о жене — в настоящем времени, так, словно она ещё жива, словно ещё не поздно выйти из игры, забрав выигрыш и оплатив лечение, — и о том, как был пойман на взятке, потеряв работу, уловив во взгляде Кихуна нечто, похожее на сожаление.       Кихун определённо искренне умел сопереживать утрате других. Инхо был удивлён. Да, пожалуй, так и было. Этого он не мог дождаться даже от собственной семьи.       Инхо провёл немало игр, потому мог утверждать наверняка: в Кихуне было то, чего не было у большинства игроков (того, что тот с завидным упорством пытался в тех найти), — желания спасти не только себя самого. В конце концов, для этого он и вернулся — остановить игру и спасти остальных, возомнив себя героем, поверившим, что способен изменить мир. Получалось, надо сказать, с переменным успехом.       Люди вели себя так, как от них и ожидалось, — играли, умирали и снова продолжали играть. Висевшая над ними стеклянная свинья-копилка с хрустящими пачками миллионов вон лишь разжигала в них азарт. Кихун верил, что каждый может исправиться (как исправился он, снедаемый чувством вины от нечестной победы над Ильнамом в тот раз); Инхо знал, что это не так.       И всё же Кихун не сдавался: он вёл за собой поверивших ему, собравшихся вокруг него и державшихся рядом с ним; уверенно отдавал приказы и координировал действия каждого, кто за ним пошёл, — на адской карусели он хватал Инхо за плечи, помогая сохранять равновесие, требовательно разворачивал к необходимой двери, крепко держал за руку и тащил за собой, не думая заталкивая в проём и про себя считая секунды до того, как замок защёлкнется. Инхо позволял вести себя, следовал за ним, сжимая пальцы в ответ, и иногда забывал, что он не просто игрок ноль-ноль-один.       Кихун смог объединить их команду: было несложно обнять 390-го в ответ, с радостью набросившегося на него, когда им пришлось разделиться; несложно проявлять заботу к 222-ой, напоминавшей ему о жене; несложно подарить улыбку Кихуну, смотревшего на него с облегчением, читавшемся во взгляде, когда он к ним вернулся — последнее для Инхо много значило, однако ему следовало помнить о своей роли. Он тот, кто ответственен за всё происходящее.       Тем не менее после третьей игры, когда отбой был объявлен, а свет погашен, он подошёл к кровати Кихуна; освещения едва ли хватало, но даже так казалось очевидным, что Кихун не спал — он, сложив руки на груди, смотрел в потолок, не моргая.       — Мне жаль, что вам пришлось взвалить это на себя, — выдержав вежливую паузу от отсутствия реакции, произнёс тогда Инхо; возможно, в сказанном сквозила доля истины. — В смерти игроков нет вашей вины.       Во взгляде Кихуна, безразлично переведённого на Инхо, была чёрная бездна. Он лишь пожал плечами.       — Мне жаль, что вы оказались здесь, — только и сказал он.       — Я не должен был голосовать за продолжение игры. — Но правды в словах Инхо не было ничуть — игра не могла закончиться, едва начавшись. — Мой голос стал решающим. Поступи я иначе, нас бы уже здесь не было. Как и не было бы тех смертей.       — Да. Не должны, — согласился Кихун. — Но я не виню вас, — добавил он. — В дальнейшем вы изменили решение. За это я вам благодарен.       Казалось, на этом разговор был закончен. Кихуна сложно было разговорить — даже у 390-го едва ли получалось; Кихун говорил об игре, объяснял, чего ожидать, но никогда — на отвлечённые темы. Он снова думал, крепко зажмурившись.       Инхо протянул руку и мягко коснулся пальцами лица Кихуна, невесомо проведя по щеке. Во взгляде Кихуна, устремлённом на него, не было удивления. Он смотрел бесконечно устало.       — Мне тоже жаль, что вы оказались здесь, — произнёс Инхо. Отчасти и это звучало искренне.       Кихун смотрел на него безгранично долго; Инхо выдержал его взгляд. Наконец Кихун едва заметно кивнул; его пальцы коснулись пальцев Инхо, легонько сжав, и отвели от лица. В этом, Инхо был уверен, тоже было проявление благодарности.       Иногда Инхо казалось, что во взгляде Кихуна наконец появлялось смирение — с очередным игроком, мозги которого разлетались по стенам, а кровь из простреленного тела растекалась по выложенному плиткой полу; с очередным игроком, бережно упаковываемом в чёрный гроб, украшенный кремово-розовым подарочным бантом; с очередным игроком, нажавшим на мерцавший синим круг и тем самым выбравшим продолжение игры — сопряжённое с ещё большей безысходностью. Но лишь казалось. Кихун мог удивлять.       Его взгляд горел неминуемым возмездием, когда он предлагал устроить бунт; предлагал пожертвовать меньшим (смертью тех, кто, как и они, выбрал «крестик», желая покинуть игру) ради большего; предлагал добраться до верхних этажей, дабы раз и навсегда покончить со всем. Идея была безумной и, разумеется, обречённой на провал.       Однако Инхо ликовал. И конечно же не сразу, но поддержал. Он видел в Кихуне то, чего тот пока ещё и сам не видел в себе самом.       Инхо смотрел, как Кихун направлял автомат на персонал, нажимал на спусковой крючок и расстреливал «треугольников». Его взгляд болезненно полыхал, а Инхо, укрываясь за стеной и меняя обойму, был восхищён.       Конечно, они проиграли. Инхо и не мог допустить иного исхода; он улыбался, когда, переодевшись в одежду Ведущего, спускался к Кихуну, наконец сдавшемуся и стоявшему на коленях. Жаль, что Кихуну его улыбки, возникшей, быть может, не только от неудавшегося восстания, не доведётся увидеть: Кихун не раздумывая отдал ему единственную оставшуюся ещё целой обойму; до последнего пытался связаться с ним по рации в стремлении узнать, в порядке ли он. Подобное проявление — чего бы то ни было — со стороны Кихуна к Ёнилю оказалось для Инхо чем-то особенно ценным.       Ему бы склониться, снять перчатку и коснуться пальцами лица Кихуна, заставив посмотреть на себя. Инхо знал, что в его взгляде не окажется ничего, кроме ненависти.       — Понравилось играть в героя? — спросил он искажённым динамиками в маске электронным голосом, направив ему в лицо пистолет. Кихун смотрел на него с отчаянием, но в этом отчаянии не было ничего, что выдавало бы в нём проигравшего. Он так ничего и не понял.       Инхо перевёл пистолет на номера триста девяносто и выстрелил в лучшего друга Кихуна.       Кихун мог бы стать героем, если бы Инхо ему позволил. Теперь же он уходил, оставляя за спиной крики Кихуна, осознававшего, что смерть друга, как и смерть каждого, пошедшего за ним и взявшего в руки оружие, — в этот раз на его совести.       Что бы Кихун впредь ни решил — остаться или же уйти на своих условиях, — его жизнь ныне принадлежит Инхо. У него есть на него свои планы.       Игра продолжалась.