Эффект кролика

Генри и Джеймс пришли домой, сбросили рюкзаки и куртки и пошли на кухню. Неожиданно, за столом сидел Кельвин: он читал книгу, совершенно невдумчивыми глазами пробегая по строчкам, переворачивал страницу, но когда мальчики вступили на порог комнаты, он поднял голову и необычно улыбнулся сыну, как бы положительно, что было вовсе не к лицу. — Генри, это твой новый друг? От этой подозрительной доброжелательности, у Генри затряслись коленки. Он не боялся отчима, но откуда взялся этот страх — Харрис тоже не знал. — Сегодня у меня выходной. Как не к стати, да? Я тогда пойду в свою комнату. Не буду вам мешать. Мужчина заперся в комнате, плотно закрыв её на шпингалет. Опешив, юноша вспомнил зачем они сюда пришли. В холодильнике лежали две пачки шоколадных пирожных. Мальчик достал их и не забыл захватить с собой вино. Вместе, они закрылись в комнате, открыли сладости, разлили алкоголь по кружкам, но Генри практически не пил. Из вежливости сделал пару глотков и всё. — Чего ты не пьёшь? — Спросил Джеймс грубым тоном, хотя вопрос не подразумевал в себе излишнюю жёсткость. Впрочем, это не удивительно: он всегда со всеми так разговаривал, будь это друзья или нет — неважно. — Я не пью. — Улыбнувшись, ответил Генри, поставив кружку на пол подальше от себя. — Как же с тобой скучно. — Взвыл драчун. — Ты даже выпить за компанию нормально не можешь. Теперь понятно почему в свои-то годы ты до сих пор девственник. — Его взгляд случайным образом метнул в сторону приставки и телевизора и его тоска растворилась прямо на глазах. — О! Давай сыграем! Надеюсь, что твои нежные ручонки доросли до джостика. Снисходительно кивнув, Генри включил телевизор и запустил игру. Джеймс пару раз отпил вина из кружки и больше оно его не интересовало. Окончив матч со счётом 10:7 в пользу Джеймса, драчун лёг на спину, скрестив руки на животе, уставился в потолок. — У тебя есть брат? — Спросил Джеймс. — Нет. — Зевнув во весь рот, ответил парень. — А у меня есть. Знаешь его? — Юноша повернул голову в сторону собеседника, но тут же стукнул себя по лбу. — Кого я спрашиваю. Откуда тебе его знать, если кроме этих трёх пидорасов… Генри уставился на него так, слово хотел спросить: «Что прости?», — но Джеймс поняв, что перегибает палку, решил быстренько переобуться. — Откуда тебе знать, если кроме этих трёх ты больше ни с кем не кентишь. — А кто твой брат? Может быть я его знаю. — Таких людей ты точно не знаешь. — Зачем тогда спросил раз не знаю? Хулиган улыбнулся какой-то снисходительной и одновременно надменной улыбкой, после чего сказал: — Он воспитывал меня с самого детства. Мать умерла от рака, а отец бросил задолго до рождения братана. Он отчаянно пытался спасти её, зарабатывал как только мог и даже связался с бандой наркоторговцев, пытался развести их на бабки. Босс вошёл в его положение, сказав, что обеспечит защиту и кров после смерти матери. — Мальчик допил вино из кружки, после чего продолжил. — Старший не знает слова «милосердие». За всё своё время он ни разу не обнял меня, не поддержал — воспитывал, только, кулаком в ебало и бесконечными подзатыльниками. Я ненавижу его, но одновременно и уважаю. Сложись всё иначе — где бы мы оказались? В приюте. А босс даёт нам деньги каждый месяц, обещал что даст мне образование после школы. Спросишь к чему такая щедрость? Босс вырос в детском доме и знает, что это такое. Я и не думал, что у преступников существует сердце. Я его видел несколько раз. От него веет статусностью и властью, вперемешку с запахом дорогущего парфюма, но стоит ему зайти в разговоре на житейские темы — как это абсолютно другой человек: с чистыми намерениями, верой во что-то лучшее, но в тоже время и не верой из-за всего того, что ему предстояло пережить на пути становления боссом. Мы оба ровняемся на него. Я хочу стать таким же как босс. Знаешь почему? Сильные управляют этим миром. Слабые обязаны им подчиняться и с этим не поспоришь. — Смотря каких идей ты придерживаешься и на что заставляешь идти своих подчинённых. — Генри склонил голову вправо к собеседнику, после чего продолжил. — Добрые намерения правят миром. Это закон вселенной. — Я так не думаю. Почему некоторые шикуют, а мы с братаном лакомились объедками. Несправедливость во всём — единственный закон вселенной. Тишина настала для них обоих. Они оба по-своему столкнулись с несправедливостью и тут не нужны слова, чтобы объяснить как именно это произошло и чтобы они сделали или не сделали, дабы избежать её. Джеймс взял все свои вещи и пьяными шагами поплёлся в коридор. Парень приказал Генри не провожать его и мальчик непонимающе согласился. Джеймс оказался в уязвимом состоянии, которое запрещено видеть кому-либо. Это и послужило его странной просьбе, которой невозможно пойти наперекор, зная, что способен сделать Джеймс в таком случае.

***

Пять ночей в психиатрической лечебнице оказались тем ещё адом. По ночам было невыносимо спать из-за постоянных приступов Алекса, которые сопровождались криками, пеной из-за рта или же разговорами с самим собой, которые больше походили на бредни психически больного человека, которые таковыми и являлись. Засыпал только тогда, когда тот выходил в туалет или же попить воды и тогда я спал без задних ног. Будни проходили намного спокойнее, чем сонное время. Из-за недосыпа я практически не обращал на него внимания, да и он особо ничего не вытворял. Покричит на лечущего врача, а после спит от успокоительного подобно младенцу после плотного ужина. Пока он спал меня водили к детскому психологу. Это была молодая афроамериканская девушка с большими губами и громким, но в тоже время, приятным голосом. Она задавала вопросы о самочувствии, общалась со мной, но я толком ничего не сказал. Психолог конспектировала мои ответы в блокнот, иногда кивала, но при этом не переставала писать, причём делала это достаточно быстро. После, я возвращался к Алексу, который уже успел покричать и побеситься, но к тому времени, мне было абсолютно всё равно: разбитый и подавленный, я падал на кровать и засыпал до тех пор, пока он не начинал хихикать и разглагольствовать на всякие религиозные темы от которых меня уже тошнило. На шестой день отец вернулся забрать меня. Он ждал меня в вестибюле пока я неаккуратно засовывал вещи в рюкзак, комкая одежду и бросая всё в одну кучу, то что являлось не особо значимым. — Поехали домой, — сказал я уже в машине. — Мы и так туда едем. — Нет, я говорю про дом Эфтанов. Мужчина поправил зеркало заднего вида, как будто бы желая посмотреть на меня со спины. — Не ожидал услышать это от тебя. — Мейсон принялся крутить рулём, дабы развернуть машину. По прибытию, я попросил его остаться в машине. Отец спросил, всё ли у меня нормально, и я сказал, что лучше быть не может. Ключ вошёл так гладко и просто, будто бы в доме совсем недавно кто-то побывал. Зайдя на порог, я почувствовал спёртый запах осевшей пыли, которая сгустившись в воздухе вызывала аллергический насморк. Мебель была покрыта толстыми слоями плёнки. Пройдя в гостиную, я увидел обездвиженное тело своего отца, но как только моя нога вступила на порог комнаты, Билл открыл глаза. Подняв их вверх, он смотрел на меня мёртвым взглядом. Не испугавшись ни на секунду, я сел на диван таким образом, что его тело теперь лежало у моих ног. Я понимал, что это всего лишь иллюзия, что я постепенно схожу с ума и это никак не предотвратить, но почему я так спокойно это принимаю, будто бы в этом нет ничего особенного? — Помнишь это кольцо? — Я показал ему металлическое кольцо с вырезом слова «Эфтон». Он медленно повернул глаза в мою сторону и я продолжил. — Ты говорил, что оно передавалось из поколения в поколение. После меня, оно достанется моему сыну Майклу, который сможет нас освободить. Мысли вдруг сменили направление и я даже не понял, что происходило до этого момента. Надев кольцо, я пошёл к машине и мы поехали домой. Когда мы пришли, Белла раздражённо упаковывала вещи. Отец оставил меня на кухне, а сам закрылся в спальне, пытаясь уговорить её остаться. Мне не удалось подслушать их разговор, но громче всех говорила Бэлла, а Мейсон убеждал её тихим ласковым голосом. Казалось, будто бы только ему дороги эти отношения, а вот женщина готова покончить с ними раз и навсегда. Я слышал стук чемодана на колёсиках и высоких дамских каблуков пробирающихся к порогу дома. Мейсон вышел из комнаты совершенно опустошённый. В его глазах всё рухнуло. — Она ушла? — С сочувствием спросил я. — Да. — С безразличием ответил он, после чего мужчина закрыл лицо руками и простоял так ещё какое-то время, прежде чем метнуться в сторону выхода и побежать в неизвестном направлении. Мне показалось, что он сейчас побежит её останавливать, но отец был не из таких. Не всякое отчаяние могло сломить его достоинство. Другой, на его месте, возможно бросился к её ногам, хватался за её колени, умоляя не разрушать, то с каким трудом они так долго строили, на протяжении долгих лет совместной жизни. Он не пошёл за ней. Даже не проводил до такси. Он ушёл в гараж, смиряться в одиночестве — с потерей, которую ни за что на свете не хотелось принимать всерьёз. Я пошёл в гараж, дабы удостовериться в том, что он не натворит никаких глупостей. В таком отчаянии и не на такое пойдёшь. Мейсон по сто раз перепроверял двигатель автомобиля: делал это нервно, создавая иллюзию важности проверки, хотя он просто водил глазами туда сюда, ведь внутренности машины со стороны капота были в идеальном состоянии. Я подошёл к нему и обнял — как отца, а он обнял меня как сына. Вместе мы так простояли ещё какое-то время, пока его объятия не стали ослабевать. До того момента я спросил: — Эмили ещё не нашли? — Нет. Я прижался к нему сильнее, а он погрузившись головой в мои волосы, принялся целовать макушку, говоря о том, что я единственный на этом свете, кому он был по правде нужен (не считая дочери).