Эффект кролика

А помнишь, как в детстве ты оставался со мною спать, так как я до ужаса боялся темноты. Ты нёс меня на руках в свою спальню, укрывал одеялом, ложился подле меня и ежеминутно целовал мой лоб, чтобы я поскорее уснул. Мне приходилось крепко-крепко прижиматься к тебе, ведь ты был тёплым, как летнее солнышко, согревающее всех своими лучами. Твои любящие поцелуи, словно дурман, который заставлял меня погрузиться в сон, где совсем нет места злу, но если, вдруг, кошмару удавалось окутать добрые грёзы, ты сразу же просыпался и утешал меня своим присутствием. Помнишь, как вместе мы играли в лошадок? Ты становился на четвереньки, а я садился тебе на спину, представляя, что я ковбой, мчащийся по полю навстречу приключениям и это было невообразимое чувство детской радости. Тогда я думал, что лечу со скоростью света, но ты передвигался не как настоящая лошадь, а как тележка с той же лошадью, которая пытается тащить груз в десятки тысяч килограмм. А помнишь, как мы играли в прятки? Я всегда прятался в самых глупых и узнаваемых местах нашего дома, а ты специально делал вид, что не можешь найти. Делал вид даже тогда, когда я смеялся над твоей «несообразностью», но вот когда дело доходило до моего кона, то тут уже было не до смеха. Мне не раз приходилось сдаваться так как я умирал от беготни по дому туда-сюда. Я помню то, как ты лечил меня. Тебе приходилось пораньше приходить с работы, а то и вовсе туда не приходить. Признаю, я был слаб здоровьем, а мой иммунитет совсем не хотел справляться даже с самыми простыми заболеваниями без использования лекарств. Температура зашкаливала за сорок и ты уже совсем отчаявшись, вызывал врача, который всегда знал, что нужно делать. В лучшем случае, всё могло обойтись двумя-тремя таблетками под язык, а в худшем — мне приходилось колоть уколы, а это было той ещё заморочкой на твою голову: тебе приходилось бегать по всему дому, вылавливать меня из под кровати, хватать за подмышки и нести на плече к доктору, тем временем, который уже успел сто раз вспотеть, а я ни на кого не обращал внимания, при этом избивая тебя по спине, — я требовал свободы (прости, папочка, я не хотел причинять тебе боль). Смирившись с участию, мне приходилось снимать штанишки, и зажмурившись ждать того момента, когда меня «казнят». В мгновение ока, игла входила в мою плоть, а я визжал как резаный, от криков которых я и сам не понимал, больно ли мне на самом деле или же нет. Но точно могу сказать, что мне как и любому другому ребёнку было страшно. Во время процедуры ты говорил: «кричи сынок. Кричи, но только не дёргайся». Я старался следовать твоим уговорам, но они не могли усмирить мой страх, который бушевал во мне огромным пожаром. По окончанию пытки, я падал на диван и через минуту-две сопел, посасывая большой палец. А помнишь как я радовался, когда ты приходил домой после ночной рабочей смены: уставший и еле живой, улыбался мне в момент, когда я, разинув рот радовался мороженому, которое ты покупал не за хорошее поведение, а за просто так— потому что ты меня любишь. Я помню то, как ты водил меня на работу, потому что меня не на кого было оставить. Всю дорогу читал нотации, что полиция это не шутки, а место, где всё должно делаться по правилам и по закону. Любое баловство поощрялось наказанием. Прислушившись к твоим словам, я тихо, сидя на диванчике, наблюдал за полицейскими, которые решали какие-то свои дела, но каждый раз, когда их зоркий взгляд устремлялся в мою сторону, их серьёзность испарялась в пух и прах: они начинали смеяться, шутить и называть меня уменьшительно-ласкательными именами. Я был смущён, но в тоже время, мне нравилось когда столько человек уделяют мне своё внимание, в особенности, когда это делают такие занятые люди, как полицейские. Помнишь, как зимой мы играли в снежки? Как строили крепости и обстреливали сооружения друг друга? Ты всегда побеждал. В бою тебе не было равных и тут ведь не поспоришь — не зря тебя назначили капитаном полиции. Отряд любил тебя и твою отвагу; тебя уважали как собственного отца — ты был прирождённым лидером. Я всё ещё лелею давнюю мечту о принятии службы в полиции, но гнусные сомнения сбивают меня с толку, да и вообще, вся моя жизнь пошла по кривой дорожке, папочка… Но сейчас не об этом! Не хочу тебя больше расстраивать! Никогда! А помнишь как ты учил меня печь блинчики? Я обожал ими лакомиться, в особенности, если их начинка, это клубничный джем. Я растворялся в прелестях этого сладкого вкуса и меня было не остановить. За раз мог вмять все блинчики, при этом лишний раз, даже не вздохнуть. Не слишком ты уж был хорош в готовке, но это «чудо» получалось запросто. Я, широко раскрыв глаза, удивлённо наблюдал за тем, как высоко ты подбрасываешь блин, чтобы тот уже перевёрнутый упал на сковороду, словно это был не блин, а цирковой артист, делающий кувырок на канате. Я пытался научиться этому трюку, но до сих пор пользуюсь деревянной лопаткой. Сейчас я практически ничего не ем: кусок в горло не лезет. Вечно хожу уставший, подавленный, с синяками под глазами, а в зеркало вообще не смотрю. После твоего ухода стало так трудно жить… Недавно я избил Джеймса прямо на уроке. Да-да, того самого, который постоянно надо мною издевался. Все находились в ужасе и Джеймс. Честно сказать, я и сам от себя был в шоке. Полицию вызывать не стали: твой брат со всем разобрался и сказал, что в скором времени сможет меня усыновить. Папочка, миленький, спаси меня от дяди Кельвина. Он хоть и заслуженный капитан военного отряда, но я не могу закрыть глаза на его жестокую манеру поведения. Помнишь как за столом он назвал меня голубым? В тот момент, я не знал как сдержать слёзы, а после, началась драка в которой ты победил, но в тот момент мне было так страшно. Страшнее этого хаоса может быть только ядерная война. Одна только мысль о том, что со мною станет, если я попаду в его «концлагерь мужского воспитания», сводит меня с ума. Уж лучше приют, чем жить с сорока пятилетним тираном, с которым ни одна бы нормальная женщина не захотела строить отношения. А помнишь как ты показывал мне фокус со съеденным пальцем? Я тогда даже не подозревал, что ты спрятал его в ладонь, в момент, когда изображал его поедание. Как же ты меня напугал. Но когда Майкл рассказал мне секрет этого фокуса, то я посчитал тебя обманщиком, бесчеловечно играющим на чувствах других. Как ты ещё не сообразил показать трюк с распиливанием тела, а то бы я тогда тебя точно никогда не простил. С тех пор прошло много времени и теперь, когда я смотря на твою фотографию, вспоминаю все те добрые и греющие до глубины души, моменты — на душе так тяжело, будто бы на шее весит балласт и он всё тянет и тянет меня ко дну. Ты говорил, что после смерти хорошие люди попадают в рай, а плохие в ад. А куда попал ты? Ты ведь никому не сделал ничего плохого. Ну побил дядю Кельвина один раз, но здесь было за что. Ты защищал честь своей семьи, поэтому я не думаю, что Господь настолько бессердечный судья, который не сможет пощадить тебя за плохой, но в тоже время отважный поступок. Прежде, ты говорил, что жизнь на небесах, это лучшая награда для человека, который жил по совести и исполнял все Божьи заповеди. Я каждый день на минуту забегаю в церковь, чтобы послушать, хвалебные песни во славу Господа. Такое чувство, что это поёшь ты, глядя на меня с небес: добрый, нежный ангел — свободный, как голубь порящий в небе, ничего не знающий о мирских заботах. Я тоже хочу быть свободным, папа. Я хочу быть с тобой, понимаешь? Я хочу уйти из этой жизни и отправиться к тебе на небеса, в надежде, что Спаситель сможет меня простить. Я уже написал предсмертную записку для друзей, где глубоко перед ними извинился за столь низкое, но в полне обдуманное решение. Осталось завязать этот чёртов узел на верёвке, чтобы прикрепить его к люстре. Я сделаю это тихо и незаметно: никто даже и не услышит этих предсмертных вздохов. Я умру столь же быстро как и дева Мария переместилась в Царствие Божье к своему сыну. Петля уже готова. Осталось встать на стул и просунуть в неё свою голову, но перед этим я не могу не посмотреть на твою фотографию в последний раз. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты наблюдал за мной, как я умираю. Я знаю, что ты всё видишь, но пожалуйста, отвернись хотя бы на разочек. Я постараюсь взять вверх над инстинктом самосохранения и не стану царапать верёвку, в надежде, что та порвётся. Я уже стаю на стуле. Осталось только спрыгнуть. Это так волнительно: чувство, как будто бы я парашютист, которому дают команду прыгать с самолёта, но как и любой другой человек он колеблется от мысли прыгать или не прыгать, но всё же прыгает. Вот и я прыгну… — Прости меня, Господи, и прими меня в Царствие своё.