Эффект кролика

Последний месяц перед началом каникул. Экзамены, зачёты, различные мероприятия, а так же вечерний бал в честь окончания учебного года. При обычном раскладе, все эти события не так бы сильно действовали мне на нервы, но один немаловажный для меня человек, смог перевернуть весь мир с ног на голову, впрочем, какой раз я пережил подобные сотрясения, но на этот раз дела обстояли куда хуже. В школе меня постоянно кто-то преследовал и если раньше, мне это только казалось, то сейчас, я полностью в этом убедился. В коридоре, в туалете, в буфете — везде вижу глаза, способные наблюдать за мной исподтишка. Быть может вы подумали, что я схожу с ума, хотя, это тоже можно посчитать за правду, но на этот раз мой шизофреничный мозг тут не при чём. Вся правда находилась у меня под носом: эту игру вёл человек, который не смог стать значимой частью самой истории и его имя вы все прекрасно знаете. Ричард. Дикинсон, твою мать! За прошлую неделю мы столкнулись с ним около пяти раз в туалете, хотя он попросту мог постоять у зеркала и выйти, спрятавшись в толпе. До кого-то момента я этого не замечал, но вскоре, постоянные стычки где бы то ни было, стали наталкивать меня на мысль, что именно Ричард является теми невидимыми глазами, о которых я упомянул ранее. Единственным безопасным местом для меня считался дом, в особенности, если в нём кроме Эмили больше никого не было. Она специально притворялась паинькой, чтобы добиться своего и я ей иногда это разрешал. Сестрёнка была влюблена в местного пацана, который был старше её возраста всего на один год. Вместе они выглядели как самые настоящие влюблённые подростки и грех было не впустить мальчишку в дом. Родители не разрешали дочери развязывать отношения с мальчиками, но та их не слушала, так же как и любой другой подросток в момент пубертатного периода. Мне стало их жаль, но и наказ родителей о защите Эмили нарушать не хотелось. Но с другой стороны: они у меня под присмотром — ничего страшного произойти не должно. Голубки сидели в комнате, а иногда в гостиной, а я изредка присматривал за ними, чтобы те не перешли грань дозволенного. Эмили ещё маленькая, тринадцать лет — представить её в объятиях отличных от дружеских, вызывало рвоту. Но они ничем подобным не занимались и даже поцелуй для них считался редкостью. Они спокойно обсуждали уроки, новые подростковые сериалы, ели чипсы, а после расходились по домам и никого секса. Я лично, при первом же знакомстве пригрозил парню кулаком, чтобы руки не распускал, но тот улыбнувшись, словил намёк и в итоге знакомство прошло успешно. Эмили и Ричард не главные проблемы, которые стояли у меня на пути: моим главным врагом считался собственный разум, который с каждым днём заходил всё дальше и дальше, и теперь даже я не могу удержать ситуацию под контролем. Каждую ночь, я просыпался, а после мой мозг выключался, как свет при щелчке включателя; домой возвращался в костюме Спринг-Бонни, а с рук стекали тёплые капли крови. Я осознавал то, что натворил, но не чувствовал сожаления — не было слышно даже тогдашнего чувства удовлетворения. Мне просто было легко — вот и всё. Я быстро переодевался у отца в гараже, складывал форму в заранее подготовленный рюкзак и шёл, как ни в чём не бывало спать. Утром я просыпался и шёл в школу. Подобное происходило нечасто: два-три раза в месяц и этого было вполне достаточно. «Morning Telegram» трещал от свежих новостей, которые почти ничем не отличались от предыдущих: «Зверски убитый Лукас Финч наконец-то найден», «Таинственное исчезновение Кэрри Фултон», «Двое детей погибли на детской площадке посреди дня». Все самые загадочные и таинственные исчезновения и убийства детей стали списывать на Спринг-Бонни; по-местному телевидению играла та же песня. В городе объявили комендантский час. Теперь мы не могли гулять с Майклом и Джоном допоздна: мы расходились к девяти, когда раньше могли гулять до десяти, а то и дольше. Билл никогда не разрешал приходить домой так поздно, а Мейсон наоборот, дал больше того, чего мне поистине нахватало — свободы. Я любил и уважал его как родного, настоящего отца. Джордж, отец Генри, тоже стал мне как родным. Каждый день я старался заскочить к другу, но недавно я узнал об ухудшении состояния родителя: с каждым днём ему становилось труднее ходить, дышать и есть, но не смотря на всё это, он улыбался сыну и говорил, что с ним всё хорошо. Он врал и делал это во благо сына, чтобы тот не стал паниковать раньше времени, но время для паники давно настало и Генри это прекрасно понимал. Ему оставалось лишь работать на улице, не покладая рук, и молиться о здравии Джорджа Харриса. Однажды, он решил поговорить со мной по поводу того, что является для человека самым естественным и невероятно страшным — о смерти. Джордж не боялся умирать: для него смерть станет освобождением от мук. Он попросил присмотреть за Генри и я пообещал, что никогда его не брошу, чтобы не случилось. Харрис на слово поверил мне и теперь может спать спокойно. По дороге домой я размышлял о смерти: почему одни её бояться, а другие рады её принять? Неужели это правильно? Мне и самому неоднократно хотелось умереть, но нельзя сравнить себя — сумасшедшего монстра и обычных людей. Мы разные и это так жестоко… По наступлению конца учебного года мы договорились с друзьями сходить в кафе и отметить это замечательное событие. Мы обдумали все планы, договорились, что будем делать и на каком уровне решимся оторваться. В назначенный день мы не пошли в школу, но в моём рюкзаке случайным образом оказалась записка с подписью: «встретимся на заброшенной взлётной полосе в 18:00». Сначала я подумал, что это очередной нелепый розыгрыш Джеймса, но интерес взял вверх и вечером я подошёл к указанному месту, но уровень удивления не сравнится с интересом, который мысленно привёл меня сюда. Оказалось, что Ричард был автором той самой записки, и увидев меня он доверчиво улыбнулся и начал всё ближе идти ко мне навстречу. Сердце колотилось как у испуганного зайца. Он шёл, а я не мог с места сдвинуться, будто бы прирос к земле. Сжимая кулаки, я стоял на месте и ждал — ждал, когда всё прояснится; старался не паниковать раньше времени, но организм знатно подставлял меня: лицо побледнело, а глаза бегали от предчувствия чего-то страшного. Мне хотелось зажмуриться и ждать пощёчины, как это делал со мной отец. Ричард подошёл ко мне и мои догадки благополучно, но не для меня, подтвердились. — Ну привет, Спринг-Бонни! Нет... Нет! Нет! Нет! Внутри меня всё оборвалось, видимо, в тот момент я окончательно потерялся. Скрепя зубами, я отошёл назад будто бы сам Ричард прижал меня к стене, что когда-то казалось для меня невозможным. Это другой Дикинсон — не тот которого я видел раньше: сильный, смелый, рассудительный. Он убил во мне всё живое, не прикладывая ко всему огромных усилий. Чувство ненависти желало, чтобы я въебал ему с кулака в лицо, но я держался. Глупо сейчас что-либо предпринимать. Нужно ждать и надеяться, что я смогу убедить друга в неправоте, которая являлась чистейшей правдой. Рич мой друг — я не могу причинить ему вред. По крайней мере, сейчас. — О чём ты говоришь? — Заикаясь, спросил я. Чёрт! Как же это отстойное звучало. — Не понимаешь? — Озабоченно взглянул на меня блондин, а после, снял со спины рюкзак — мой рюкзак! — Что это? — Парень наполовину вытащил испачканный в крови детей костюм, в ожидании услышать правду. — Я не знаю… — Растерянно произнёс я. — Ты всё прекрасно знаешь! — Закричал Рич прямо в лицо. — Лгун! Чёртов Лгун! Ты всё время лжёшь! С того самого дня! Думал, что я не смогу во всём разобраться? Не суди по себе, Уилл! Я не такой как ты! — В чём ты пытаешься меня обвинить? — Выкинул жалкие оправдания я. — Я не убийца! Что это за костюм? Решил выкрутиться за счёт моего пристрастия к шитью? — Я нашёл его в твоей комнате! — Признался друг. — В шкафу на верхней полке, верно? — Саркастически спросил Дикинсон. Я не мог произнести ни слова, жестами отказываясь от всех сказанных доказательств, а зубы скрипели, как старый деревянный пол при движении по нему ногами. Возможно, я стёр зубную эмаль, но на тот момент мне абсолютно было плевать на себя, на Ричарда, или на кого-либо другого. На языке стояла лишь одна фраза: «убить!» — собственно, это то, что по правде я хотел сотворить с приятелем — убить его. Но сейчас, всё ещё рано. Не то время, чтобы палить пистолет, спрятанный в кармане, так скоро. Это мой главный козырь, который я припасу на последок. — Да… — Что я несу? — Да! Да! Да, чёрт побери! Да, я Спринг-Бонни! — На грани истерики воскликнул я. — Получается, — удивлённо улыбнулся Ричард, — всё это время мы общались с преступником! С маньяком! С серийным убийцей! — Не говори так… — По щеке прокатилась скупая слеза разочарования! — Не говори так! Не говори! — Ты убийца! — Нет! — Упал на колени я, схватившись за голову обеими руками. — Я не убийца! Клянусь, я не хотел! — Пора покончить с этим… — Стой! — Дикинсон достал из кармана мобильник и только хотел набрать «911», но я вовремя остановил того голосом. — Выслушай меня, пожалуйста… — Не хочу тебя слушать. — Прошу! — Встал на ноги я. — Последний раз… Чего тебе стоит? — Друг со вниманием молчал. Догадавшись, что он согласился я начал. Рассказал про всё: про детство, семью и про пристрастие к детскому насилию. Я плакал и одновременно говорил, а Ричард молчал, не шелохнувшись. Если бы я сыграл в игру «найди отличие», то найти его между Биллом и товарищем я бы не смог. Его попросту не существовало и я не вру. Билл никогда не обращал внимание на слёзы, сопли и мольбы. Хоть на коленях перед ним ползай — ему плевать. Чувство беспомощности его вдохновляло, но тоже самое про друга я сказать не могу. Не смотря, на идентичную схожесть, внутри оба разные. Он не желал видеть слёзные оправдания — он хотел увидеть раскаяние, но хоть убей, вину я не признаю. — Расскажешь это Генри. Может быть он поддержит. — С презрением закатил глаза товарищ. — Ты мне не веришь? — Верю, но ты осознаёшь, что ты наделал? Ты хоть понимаешь как далеко зашёл? Ты убийца, который убил не одного и не пятерых детей, а целых десять. Десять, Уилл, десять! Ты посягнул на самое родное и сокровенное для мам и пап! Ты хоть понимаешь, что никакими слезами ты не сможешь вымолить у них прощения! Я тебя ненавижу, так же как и все они — несчастные родители, лишившиеся своих детей! Сука, тварь, скотина! Сдохни! — А меня, — на этот раз по-настоящему разрыдался я, — а меня хоть кто-нибудь поймёт? Хоть кто-нибудь! Я повалился на пыльный асфальт, скрутился калачиком и разразился громким плачем. Душа невыносимо ныла где-то глубоко внутри, а я не мог остановиться плакать. В тот момент я вспомнил всё: непонимание родителей, оскорбления сверстников, издевательства отца и всё остальное вплоть до сегодняшнего дня. Я кричал от боли — нестерпимой боли. Все эти воспоминания терзали душу на протяжении долгих лет, но «эффект кролика» смог остановить их воздействие на какое-то время и теперь всё всплыло наружу. Я чувствовал боль, исходящую из сердца и до самых пяток. Перед глазами всё затмилось. Мне хотелось умереть — тихо и бесшумно, но перед этим я не мог не попросить прощения у друзей за обман, который смог вскрыться так позорно. Когда-то в детстве, мама говорила, что тайное обязательно станет явным. Вот оно и случилась: карма пришла отомстить за мои грехи, впрочем, что справедливо. Дальше, я почти ничего не помню… Помню, только, выстрел и гул крыльев, поднявшихся в высоту птиц. Тело Ричарда нашли в реке, но найти улики так и не удалось. После устранения друга, я отправился на вечеринку, но Рич так и не пришёл. Вскоре, прошла церемония прощания и похороны, где я тоже был. «Траурный костюм всегда тебе к лицу», — сказал сам себе я, а после неистово заржал, но смог спрятать смех от окружающих рукой, дабы не нарваться на идиотские подглядывания со стороны, с укором. Меня и так воротит от всего происходящего. — «Уж лучше не испытывайте моё терпение», — подумал я напоследок.