Сто имён одной воровки. Часть II

      — И откуда только вы всё это знаете, — протянула Мия и откинулась на спинку дивана, когда профессор закончил рассказ об одном каругианском правителе, который на смертном одре повелел сделать наследником престола его любимого кота, что вызвало при дворе определённый переполох.       Профессор рассеянно улыбнулся, как он часто это делал, и долил ей в чашку ещё немного того ягодно-травяного напитка, который она по привычке называла чаем. Сегодняшний урок языка давно закончился, и они просто сидели за накрытым столом и разговаривали — точнее, говорил в основном профессор. Обычно на такие беседы времени не хватало — Мия заканчивала свои дела в особняке князя ближе к закату, и могла провести здесь не больше часа, чтобы успеть вернуться на улицу Аптекарей до того, как погаснут все фонари и лампы над дверями лавок и Портамер утонет в непроглядной ночной мгле. К счастью, давеча князь эр’Грейнар уехал в поместье своего друга, капитана Портамерского кавалерийского полка господина Никониуса, где предполагал задержаться на неделю, если не дольше, и Мия позволила себе распустить слуг, а самой провести свободное время с пользой. Так что сегодня она пришла сюда утром и несколько часов погружалась в хитросплетения картийского, и закончила, лишь когда стало казаться, что голова от новых слов и правил раздулась до размеров перезревшей тыквы, а язык и губы заболели и едва не опухли.       Тогда Ланда подала им тушёное мясо с ягодным соусом, свежеиспечённый чёрный хлеб и соленья, а на десерт — пирог со сладкими мибийскими персиками, корзинку которых Мия поутру купила на рынке. Профессор наотрез отказывался брать с неё плату за обучение и на любую попытку чем-то помочь или как-то его отблагодарить за доброту и участие неизменно отвечал, что для него, одинокого старика, одно общение с “юной особой со столь живым умом”, — как он иногда называл Мию — уже является наградой. Но в отличие от него, Ланда не имела ничего против, чтобы Мия время от времени приносила заморские фрукты, пахучий сыр, горшочек с мёдом или кульки с орехами.       — Вы, наверно, прочитали за свою жизнь книг больше, чем песчинок на пляже, — она кивнула в сторону стеллажей из тёмного дерева, на которых теснилось множество книжных корешков.       — Положение обязывает, — с улыбкой ответил он и провёл рукой по лацкану своей мантии. — Но тут дело не только в количестве. Важно не столько читать, сколько осмыслять прочитанное. Анализировать, соотносить с тем, что уже знаешь. Понимать, кем и в какое время этот текст был написан, и иногда видеть истину, скрытую за ним.       Мия нахмурилась, не понимая, о чём речь, профессор, как видно, заметивший это, продолжил:       — Я вам так, дитя моё, могу сказать — не всё, что написано, то истинно. И я говорю не только про сказки или какие-нибудь романы. Даже в весьма почтенных научных, а особенно исторических трудах можно найти…       — Так что же теперь? — перебила его Мия. — Не верить книгам?       — Отчего же. Но нужно иметь в виду, кто, в какое время и с какими намерениями их написал. Вот, к примеру, читаете вы некую летопись, восхваляющую некого короля и воспевающую его свершения. И по словам хрониста, при том короле едва ли не мёд с молоком в руслах рек текли, а поля круглый год цвели и колосились. И зная, что хронист тот жил при дворе и от короля получал земли и титулы, как думаете, насколько беспристрастным его можно считать?       Мия пожевала губу и провела пальцем по корешку одной из книг, по которым она училась читать по-картийски, — с пожелтевшими тонкими страницами и крошившимися кожаными переплетами. Потом вновь перевела взгляд на книжные полки и наконец ответила:       — Наверно, не слишком.       Профессор отодвинул стул так, чтобы дотянуться до стеллажа и взял оттуда одну из книг, положил перед собой на стол и зашелестел страницами. Мия подалась вперёд и вытянула шею, чтобы следить за его пальцами, скользившими по ровным рядам печатных строк.       — Что это за книга? — уточнила она.       — О, это любопытнейший образчик предвзятости и субъективности. «О восшествии на престол и славных деяниях нашего любезнейшего короля Огиделия III», всего пару лет как отпечатали.       В голосе его прозвучала незнакомая ранее досада, и он как-то горько усмехнулся. Мия положила в рот кусочек персикового пирога и отпила немного чаю, пока профессор шуршал страницами, как видно, в попытках что-то отыскать.       — Вот, слушайте! — наконец сказал он. — Как изящно хронист описывает решение его величества укрепить свою власть над покорённой Калантой и взять в жёны Леонетту Линнемор, старшую дочь сэйле Бернера Линнемора, верховного канцлера Республики.       Профессор прокашлялся и начал читать:       — «Весной двести шестидесятого года от Единения Небесного, после великого избавления калантийских земель от бесчинствоваших на них еретиков и деспотов, наш славный король Огиделий III изволил взять в супруги девицу Леонетту, дабы увенчать брачным союзом нерушимый союз Тарсии и Каланты».       Он ненадолго замолчал, перелистнул пару страниц и добавил:       — А здесь прекрасное описание невесты, слушайте: «Как величайшее счастье и небесный дар приняла это госпожа Леонетта, юная и невинная, красотой подобная утренней заре, склонилась она перед нашим милостивым королём и стала ему кроткой и преданной супругой». Красиво звучит, не правда ли?       Что-то такое звучало в его голосе, что во рту стало горько, словно вместо сладкого с кислинкой чая она глотнула морской воды. Мия потупилась и стала ковыряться ложкой в недоеденном куске пирога.       — «Как величайшее счастье...» — медленно повторил профессор. — Как величайшее счастье восприняла девушка брак с тем, кто захватил её страну, по чьей воле погибли её отец и братья, а мать даже после этой якобы свадьбы не выпустили из заточения, и она закончила свои дни в сырой камере где-то в лабиринтах крепости Мертенай. Да и как можно называть свадьбой мероприятие, на котором вместо роскошного платья невеста обряжена в кандалы, а вместо слов брачной клятвы сыплет одними проклятьями. И о каком «нерушимом союзе Тарсии и Каланты» можно говорить, когда один из якобы союзников уничтожает, разоряет и ставит на грань выживания другого?       Вряд ли он ожидал какого-то ответа, да Мия и сама не знала, что сказать. О королеве Леонетте она знала немного, только то, что та родила дочь, принцессу Орделию, а через несколько лет умерла, и тогда король женился второй раз, на госпоже Мальсинте, нынешней королеве. Впрочем, судьбы королей, королев и прочих вельмож из Виллакорна её никогда и не интересовали. Но рассказ профессора отчего-то задел за живое, словно разбередил плохо зажившую рану, где-то внутри, глубоко под кожей, и теперь она напоминала о себе ноющей болью. И ей стало безумно жаль эту девушку, которую лишили семьи и свободы, увезли далеко от дома, так ещё и принудили к браку с главным виновником её несчастий. Мия на секунду представила себя на её месте и содрогнулась.       — А вот смотрите, какими словами хронист называет господина Гиддеона с его сподвижниками. Тут вам и «мерзкие нечестивцы», и «отродья из Подземного мира, облачившиеся в человечьи шкуры», и «гнуснейшие предатели», и…       — Но они же и есть предатели! Они же хотели посадить на тарсийский престол какого-то… — Мия защёлкала пальцами, пытаясь вспомнить, — ну, этого…       — Ублюдка из Орена? — с улыбкой уточнил профессор.       — Точно! Что это, как не предательство и мятеж?       Кажется, в голосе прозвучало больше гнева и возмущения, чем она испытывала на самом деле. В конце концов, судьбы всяких предателей интересовали Мию ещё меньше, чем судьбы особ королевской крови. Но она так часто слышала проклятья в сторону так называемых оренских заговорщиков, что в её воображении они и впрямь рисовались едва ли не звероподобными отвратительными монстрами, с поросшими шерстью, потерявшими человеческие черты мордами и клыкастыми оскалами.       Возможно, профессор не ожидал от неё подобного пыла. Он замер, словно пытаясь найти ответ или же прислушиваясь к чему-то, быть может, к собственным мыслям. Затем со словами: «Что ж, и правда», захлопнул книгу и отодвинул от себя, словно бы ему было неприятно касаться её переплёта. Отпил из своей чашки и проговорил негромко, тоном несколько отрешённым, словно обращался к самому себе:       — Но есть некая ирония в том, что если бы семнадцать лет назад богиня Дэйра улыбнулась господину Гиддеону, то сейчас «мятежниками и предателями» называли бы господина королевского советника Ровентия и его приспешников, а то и самого короля Огиделия.       Услышав это, Мия ошеломлённо глянула на профессора, а он лишь повёл рукой и нараспев проговорил: «Мятежник в этом мире никогда не преуспеет, а если преуспел — то так его никто назвать не смеет».       Прозвучало несколько забавно, да и в голосе профессора вместо горечи послышалась ирония, так что Мия улыбнулась и потянулась за круглой, обсыпанной дроблеными орешками карамельной конфетой, закинула её в рот и с хрустом раскусила. Но потом, насладившись разлившейся по языку шоколадной начинкой, вновь вопросительно глянула на профессора.       — Но я вас всё же не понимаю. Разве они не хотели, чтобы прервалась эта… как её… — Мия закусила губу, пытаясь вспомнить слово, крутившееся на языке. — А, точно, династия!       — Никак нет, дитя моё. Хотя вы правы в том, что семнадцать лет назад в Тарсии разразился настоящий династический кризис. Ещё совсем юный наследный принц Одарион трагически погиб, а вслед за ним умер и его отец, его величество король Огиделий II. Пусть он и был ещё молод и мог бы породить других наследников, но смерть сына сильно его подкосила. Прямо на похоронах короля хватил удар, от которого он так и не оправился и умер спустя пару недель. Тогда-то и оказалось, что у правящей династии, восходящей к королю Оромундусу и королеве Дарре, не осталось прямых наследников.       — Оромундус, король-генераль, объединивший Тарсию и Карт, я всё верно помню?       — Вот видите, дитя моё, вы и без меня всё знаете. Вы очень умная девушка.       — Да какая я умная… — отчего-то засмущалась Мия и потупилась, рассматривая белое полотно скатерти. Такие слова от кого угодно другого она бы восприняла как издёвку, но профессор неизменно относился к ней с таким теплом и заботой, что Мия и подумать не могла, что он может над ней подшучивать.       — Дитя моё, глупый человек в жизни не подумает, что он глуп. Наоборот, глупцы всегда себя считают светочем мудрости. А мудрецы постоянно терзаются сомнениями, осознавая, сколь многого они не знают. И оттого неустанно ищут новых знаний и подтверждений уже известному.       Он потянулся к одной из картийских книг и любовно погладил переплёт. Мия расслабленно потянулась, отодвинула от себя чашку и почти легла грудью на стол, тоже рассматривая корешки книг.       — Так вот, — продолжил профессор, — Оромундус был славным королём. И хоть в исторической памяти, как вы верно подметили, он остался под именем короля-генерала, на самом деле он никогда не стремился к войне. Ему не было и семнадцати лет, когда он принял корону и всю полноту королевской власти и в тот же год был вынужден отражать оренское вторжение. Как видно, тогдашний оренский король решил, что мальчишка на троне не сможет должным образом ему противостоять, не добьётся уважения среди высокопоставленных армейских чинов, и Орен без проблем сможет захватить самые лакомые куски северных земель Тарсии. Но он просчитался.       Под этот рассказ Мия скинула мягкие сапожки из овчины, которые привычно надевала у профессора, подтянула к себе ноги и устроилась в углу дивана. После сытного обеда и горячего чая её немного сморило, а от мягкого голоса профессора и его неторопливой манеры говорить глаза сами собой закрывались. Так что, слушая о том, как король Оромундус сам вёл войска в бой и как наголову разбил оренцев, она чуть не уснула.       — И тогда-то король и решил завоевать Карт и присоединить его земли к королевству, причем абсолютно бескровно, — вывел её из оцепенения голос профессора.       — Бескровно? — Мия встрепенулась и даже протёрла глаза. — Какая же война может быть бескровной?       Её недоумение заставило профессора улыбнуться.       — Например, торговая, дитя моё. Дело в том, что Карт беден плодородными землями, в горах мало что растёт, кроме скрюченных кустов, из последних сил цепляющихся за камни, да сорной травы. Да, там водятся суслики, снежные кошки и медведи, и картийцы любят на них охотиться, а ещё они разводят горных коз и баранов, но на одном мясе долго не протянешь. Зато картийские шахты изобилуют медью, серебром, железом и драгоценными камнями. Веками Карт вёл торговлю с Тарсией и Ореном, веками они меняли добытые из своих недр богатства на зерно, фрукты, вина, шелка и пряности. А после победы над Ореном оказалось, что все торговые пути в Карт теперь под контролем Тарсии, в том числе и дороги, проходящие по перевалам в Сумеречных горах. Запретить купцам вести дела с картийцами, перекрыть торговые пути, отсечь Карт от всего мира в этом случае было проще простого, и тогда там разразился бы такой голод, что и вообразить страшно. Вот тогда король Оромундус и предложил картийскому верховному князю сложить с себя венец правителя и склониться перед Тарсией.       — Какое щедрое предложение! — в этот раз уже искренне возмутилась Мия. — От которого ещё и невозможно отказаться, не правда ли?!       — Вы совершенно правы, дитя моё, — с негромким вздохом ответил профессор. — Верховный картийский князь Гарт Гардений уже был стар и тяжело болен. Его сын и наследник два года как умер от зимнего поветрия, часто свирепствующего на Картийском нагорье, и новым наследником стал его внук, шестилетний мальчик. Гарт Гардений понимал, что сразу после его смерти в Карте разгорится междоусобица, самые влиятельные княжеские дома начнут драться за право водрузить венец правителя на голову своего ставленника, а его внука вместе со старшей сестрой и матушкой ждёт участь более чем незавидная. И тогда он принял предложение Оромундуса, отрёкся от трона и отправил свою внучку Дарру в Виллакорн, чтобы она стала супругой короля и первой королевой объединённого Тарско-Картийского королевства.       — Как я понимаю, желания княжны Дарры никто и не спрашивал? Её на свадьбе тоже нарядили в кандалы?       Профессор посмотрел на Мию, немного склонив голову и медленно кивнул.       — Понимаю ваши мысли, дитя моё. Но девицам из благородных, и уж тем более королевских семей редко удаётся выйти замуж по желанию, а не ради благополучия рода. Княжну сызмальства готовили к династическому браку, и, по словам очевидцев, она приняла свою судьбу смиренно и с поистине королевским достоинством. Да и сам король, опять же по свидетельствам его современников, оказался добрым и мягкосердечным мужем и в своей супруге души не чаял.       Мия сморщила нос, показывая, чем пахнет такое вот смирение. Конечно, она прекрасно знала, что невесту редко спрашивают о том, нравится ли ей жених и желает ли она прожить с ним до конца жизни, и далеко не только в благородных домах. Даже фермерские дочки, и те вряд ли могли надеяться выйти замуж за любимого, а не за того, кого папенька выберет. И оттого раньше жизнь гильдийской девки казалась Мие весьма притягательной. Хотя бы никому нет дела до её целомудрия. И никто не решит отдать её в вечное пользование какому-нибудь обрюзгшему, лысому и пузатому мужику, который сможет делать с ней всё, что вздумается. И она может в охотку спать с теми, с кем захочет, и никто не будет требовать от неё верности. Никто не назовёт своей, не произнесёт слова брачной клятвы, не пообещает быть рядом до самой смерти, а после найти её в лучах Изначального Света и разделить вечность. Она этого никогда не хотела и всегда радовалась своей судьбе.       — Я вам кое-что покажу, — продолжил профессор и поднялся со своего стула.       Он подошёл к одному из стеллажей, поднялся по деревянной приступочке, с которой можно было дотянуться до самых верхних полок, и снял оттуда пухлый том, с золотыми витиеватыми уголками и золотым же тиснением на алом бархате переплёта. Даже издали книга казалась солидной, если не величественной. Профессор подсел на диван и раскрыл книгу перед Мией, она устроилась поудобней, так, чтобы всё видеть. От времени страницы пожелтели и истончились и кое-где осыпались по краям, а чернила, которыми от руки были выведены аккуратные строчки, поблёкли и местами совсем выцвели. От книги почти ощутимо веяло древностью, так, что Мия сама бы побоялась даже дотронуться до неё — а вдруг эти страницы даже от самого лёгкого прикосновения развеются в пыль?       — Она написана от руки, ещё до изобретения магических печатных станков, — говорил профессор тихо, тоном почти благоговейным, словно боялся потревожить дремлющую меж страниц старину. — Вот, посмотрите.       Он остановился на переложенном тонкой бумагой рисунке, на котором изображался статный молодой мужчина, с чуть вьющимися русыми волосами и аккуратно подстриженной бородой, в военном мундире с орденами и знаками отличия, с лазурно-оранжево-белой лентой через плечо и со сверкающей драгоценными каменьями зубчатой короной на голове. Он под руку держал девушку — хрупкую и изящную, терявшуюся в роскошном, расшитом жемчугом платье из королевского оранжевого бархата. Её чёрные волосы тоже венчала тонкая, похожая скорее на диадему корона, а бледная кожа девушки казалась почти прозрачной.       — Это миниатюры с настоящих портретов, висевших в тронном зале в Виллакорне. Конечно, сейчас их там больше нет. Правда, не думаю, что кому-то хватило смелости их уничтожить. Быть может, портреты просто снесли в какой-нибудь чулан, накрыли парусиной и постарались забыть об их существовании.       Мия засмотрелась на эту пару, загипнотизированная их взглядами, словно пронзающими столетия. В какой-то прострации даже потянулась, чтобы дотронуться до рисунка, но отдёрнула руку, когда пальцы едва не коснулись бледного, печального лица.       — Это и есть король и королева? Что-то не выглядит она счастливой.       — По многочисленным свидетельствам, кропотливо собранным в этой книге, королева Дарра всегда, с самой юности, если не с детства, была меланхоличной и задумчивой особой, подверженной приступам ипохондрии и беспричинной тоски. И пусть она вышла замуж не по собственной воле, этот брак вряд ли можно назвать несчастливым.       С этими словами он подвинул книгу к Мие, она ненадолго застыла над ней, боясь прикоснуться к ветхим страницам, а потом начала осторожно их перелистывать. Почерк писца был слишком витиеватым, таким, что с трудом получалось разбирать слова, так что Мия просто скользила взглядом по строчкам, не вдаваясь в смысл написанного.       Через несколько десятков страниц она остановилась ещё на одном портрете. Изображённая на нём девушка, пухленькая, черноволосая и совсем молоденькая, улыбалась так искренне и широко, что можно было пересчитать её белые, похожие на мелкие речные жемчужинки зубки. Рядом с ней стоял юноша в гвардейском мундире, златокудрый и голубоглазый и тоже очень юный, чем-то похожий на цыплёнка, ещё не сменившего золотистый пух на перья. Он с таким трепетом обнимал девушку за плечи, словно прикасался к идолу, если не к сошедшей с небес богине.       — Княжна Дарра приехала в Виллакорн не одна, — сказал профессор, видя, как Мия рассматривает этот портрет. — Её сопровождали фрейлины, картийские девицы из влиятельных княжеских семей. Вскоре после королевской свадьбы все они также вышли замуж за тарсийских аристократов, и эти браки скрепили союз Тарсии и Карта, а их потомки почти сто лет стояли подле трона и разделяли с королями все тяготы правления.       Мия продолжила листать страницы, задерживаясь взглядом на других портретах, на лицах мужчин в мундирах или тёмных сюртуках со старинными белыми воротниками, закрывавшими плечи, и на их юных супругах, статных, черноволосых, с очень светлой, почти перламутровой кожей и с лицами скуластыми, словно выточенными из мрамора. Волосы девушек были заплетены во множество перевитых жемчужными нитями кос, а косы уложены на голове наподобие корон. И даже если бы Мия не знала, какой старой является эта книга, она бы без проблем определила это по старомодным платьям из тяжёлого, расшитого жемчугом бархата, с очень пышными у плеч рукавами, сужавшимися к локтям и обтягивавшими предплечья и запястья туго, словно перчатки. Дойдя почти до конца, она остановилась на последнем портрете, с которого горделиво взирал молодой мужчина в тёмно-пурпурном сюртуке, расшитом серебром так, что ткань напоминала ночное небо, усыпанное звёздами. Рядом стояла стройная девушка, её кудри, не убранные в причёску, а лишь перехваченные лентой на лбу, рассыпались по плечам смоляно-чёрными волнами, что и сейчас слыло небывалой дерзостью, а уж сто лет назад и подавно. Во взгляде её читался воинственный нрав, а подбородок был упрямо вздёрнут, так, словно она готовилась ринуться в бой. Но в том, как девушка сжимала ладонь супруга и как он второй рукой обнимал её за плечи, было очевидно, что если они и будут драться, то не друг с другом, а друг за друга.       — Мэтр Гильберт, первый королевский чародей при дворе Оромундуса и его ближайший сподвижник, вместе со своей супругой, княжной Риндой, — вновь подал голос профессор. — Говорят, княжна отличалась… диковатым нравом.       — Мне всегда казалось, что картийки некрасивые. А они здесь все такие… — Мия потерялась, не в силах подобрать слов.       — Возможно, придворные портретисты слегка польстили девицам.       Она захихикала и вернулась к началу, к портрету короля и королевы, а потом обернулась к профессору и, сощурившись, произнесла:       — Но вы же сами говорили, что не всем книгам стоит верить. Так отчего же я должна поверить тому, что брак короля и королевы был счастливым?       — Возможно, что не всё написанное здесь правдиво, как и возможно, что хронисты о чём-либо умолчали, но почти все факты подтверждаются дневниками и письмами послов и представителей иных государств, в то время бывавших при дворце. Как бы то ни было, союз Тарсии и Карта укрепился не только браками, но и многочисленными детьми, в них рождёнными. Сама королева Дарра стала матерью троих детей, наследного принца Ориннеуса и двух принцесс. К несчастью, королевский брак продлился не так долго, как того бы хотелось.       В этот момент в комнату шаркающими шагами вошла Ланда, чтобы убрать со стола пустую посуду и подбросить в камин пару поленьев. Весна неуклонно наступала, на улице теплело день ото дня, но после дождливой портамерской зимы, когда разлитая в воздухе влага насквозь пропитывала даже камни, приходилось ещё долго протапливать комнаты, чтобы изгнать из них сырость и не дать плесени завестись в разбухшей древесине. Мия стянула с подлокотника дивана шерстяной плед и укуталась в него. Не потому, что ей было холодно. Скорее, хотелось сохранить и усилить то ощущения уюта и покоя, которое неизменно захватывало её в этом доме.       Незаметно для себя, она так полюбила сюда приходить, что старалась делать это как можно чаще, предпочитая свободное время проводить здесь, а не в порту, не в шумных тавернах и не в особняке Саффи, которая меж тем всё равно настаивала на том, чтобы Мия не пропускала уроков танцев, и с переменным успехом пыталась вдолбить ей в голову заумные, а иногда и абсурдные правила этикета. Поначалу Мия боялась случайно выдать профессору свой истинный род занятий и даже сочинила нехитрую историю, зачем ей нужен картийский — мол, влюбился в неё какой-то паренёк из Карта да позвал с собой, хотя, конечно, она бы в жизни не легла под картийца, даже если бы ей чарострел ко лбу приставили. Но на удивление профессор никогда не задавал лишних вопросов и неизменно относился к ней с участием.       И может оттого здесь, в пахнущей книжной пылью и выпечкой Ланды гостиной, среди доверху забитых книгами стеллажей, на старом диване с потрёпанной обивкой рядом с камином, она чувствовала себя на удивление спокойно, расслаблялась и могла хоть на какое-то время забыть тревоги и не беспокоиться о том, что ждёт впереди. Конечно, её будущее не стало менее туманным. В любой момент Гильдия могла её продать или велеть покинуть особняк князя и отправиться на какое-нибудь самоубийственное задание, или ещё что. Она всё также не была вольной птицей и не могла распоряжаться своей жизнью по собственному усмотрению, но… Но она всё равно чувствовала себя более уверенной. И спокойной. Иногда ей думалось, что также ощущает себя матрос, который после затянувшегося полного лишений и опасностей плавания в Великом океане, ступает на твёрдую землю. Когда палуба больше не уходит из-под ног, горизонт не пляшет перед глазами и можно стоять ровно и прямо, не боясь, что гигантская волна перехлестнёт через фальшборт и утянет в пучину.       Ланда держала поднос, а профессор по одной ставил на него пустые чашки и блюдца. Мия украдкой глянула на пустой рукав, скрывавший культю. Никогда она не спрашивала, как и отчего профессор лишился руки, да и сам он не особо распространялся о своей жизни, предпочитая обсуждать истории из стародавних времён или из далёких государств, лежащих за морями, а то и на другой стороне Великого океана. И иногда, разговаривая с ним, Мия думала о своём отце. О том, что ему сейчас примерно столько же лет, ну, может, немногим больше. Она пыталась вспомнить его лицо, но видела лишь седую щетину, обветренную кожу и морщины на щеках. Она помнила, что он хромал и на правой руке у него не было пальцев, но не знала, что с ним могло случиться. Конечно, её отец был простым, необразованным фермером из глухого села, а не почтенным университетским профессором, но иногда она позволяла себе поддаться странному, тягучему чувству, что здесь она дома и что наконец-то нашла свою семью       — Напомните, дитя моё, на чём мы остановились? — спросил профессор, когда Ланда вышла из гостиной.       Голос вывел её из оцепенения, Мия оторвалась от разглядывания кромки пледа и ответила:       — На том, что брак Дарры и короля продлился не слишком долго. Её высочество не выдержала доброты супруга?       — Не совсем так. Король действительно любил её и прилагал всяческие усилия к тому, чтобы супруга его чувствовала себя счастливой. К несчастью, королева с юности была слаба здоровьем, бледна и малокровна. Не дожив и до сорока лет, она скоропостижно скончалась.       Мия вздохнула, продолжая рассматривать печальное лицо на портрете, затем нахмурилась в попытке освежить свои скромные знания о событиях, произошедших немногим меньше ста лет назад.       — А король недолго тосковал и женился во второй раз, верно?       — Можно и так сказать. Король тяжело переживал смерть супруги и много лет хранил ей верность. В конце концов, у него был сын и наследник, уже взявший в жёны картийскую княжну, так что судьба династии была в безопасности. Но случилось так, что однажды король увидел дочь одного из архитекторов, работавшего над возведением загородной резиденции, ныне называемой Белькуром. Есть некая злая ирония в том, что Оромундус повелел построить тот дворец именно ради королевы Дарры, которой для поддержания здоровья лекари рекомендовали свежий воздух и покой, подальше от дворцовой суеты. Как бы то ни было, хватило одного взгляда на юную Вилинду Ларинбор, чтобы уже немолодой король влюбился как безусый юнец, и решил во что бы то ни стало сделать её своей супругой.       — Она ведь… — Мия закусила губу, пытаясь вспомнить всё, что знала об этой Вилинде, бабушке нынешнего короля, — она ведь так и не стала королевой, не правда ли?       — Всё так, дитя моё. Она не стала королевой, хоть и стала второй супругой короля Оромундуса. Иноземка, дочь калантийского архитектора, девица из совсем незнатной семьи, так ещё и поклонявшаяся Старым богам... Против этого брака выступала и церковь, и аристократия, в первую очередь из семей, породнившихся с картийцами. И, разумеется, сами картийцы. Но король увлёкся девицей слишком сильно, и ничто не могло встать на его пути. Говорят, он даже был готов ради неё отречься от престола, но этого не понадобилось. Церковь смягчилась, когда госпожа Вилинда приняла веру в Небесную Длань, а аристократию король утихомирил тем, что подписал указ, гарантирующий, что его дети от второго брака не смогут претендовать на престол. В конце концов король настоял на своём и взял девицу в жёны. Их брак оказался даже более плодотворным, Вилинда, молодая, румяная, с пышным телом и крепким здоровьем, родила супругу шестерых детей.       — Звучит прямо как сказка, — вставила Мия, — простая девушка вышла замуж за короля, и они жили в своём дворце, долго и счастливо…       Профессор негромко рассмеялся, закрыл и отложил на край стола книгу, и Мия даже смогла прочитать тиснёное золотом название на переплёте — «Картийские самоцветы в тарсийской короне». Она зевнула, прикрывая рот ладонью, и пристроила голову на плечо профессора, он заботливо поправил укрывавший её колени плед.       — Насколько сказка вышла счастливой, не могу сказать. Король был уже в весьма почтенном возрасте, когда взял девицу в жёны, и этот брак продлился немногим больше десяти лет, к тому же двое их детей умерли ещё в младенчестве. После смерти короля на трон взошёл его сын, принц Ориннеус, и пока он правил в Виллакорне, Вилинда господствовала в Белькуре, который король завещал ей вместе с весьма щедрым содержанием. Кроме того, он отписал богатые земли всем детям, рождённым в этом браке. И вот после его смерти госпожа Вилинда показала свой истинный характер.       — Как это? — сонно пробормотала Мия.       — Выросшая в незнатной, но трудолюбивой семье, она оказалась хваткой и расчётливой. Не растратила, а приумножила свои капиталы, а дочерей пристроила в знатные семьи, по тем или иным причинам не снискавшие достойного положения во дворе. И мало-помалу вокруг неё собрались аристократы, не слишком довольные своим нынешним положением. Конечно, прямо никто не говорил, чтобы не навлечь на свои головы гнев короля, но многие из этих семей делали ставки именно на госпожу Вилинду, точнее, на единственного её сына, Орогодона. Его госпожа сначала отправила учиться в Мидделей, а потом и вовсе спонсировала путешествие по всему свету. Да и брак его устраивать не спешила. Возможно, делала она это не столько для того, чтобы угодить юноше, а чтобы лишний раз не напоминать правящему в Виллакорне Ориннеусу о том, что у его отца есть ещё один сын, могущий при тех или иных обстоятельствах стать наследником. Дитя моё, хотите, я вас оставлю и вы поспите?       — Нет-нет, я слушаю, — встрепенулась Мия, протёрла глаза и поёрзала на диване. Она и впрямь едва не уснула.       — Хорошо. Итак, мы с вами подошли к году двести тридцатому от Единения Небесного, когда почил король Ориннеус I, и корона перешла к его внуку, ещё совсем юному Огиделию II. Тогда же Орогодон вернулся из своего трёхлетнего путешествия и тотчас взял в жёны дочь одного из ближайших приспешников Вилинды. Девица быстро понесла и к концу года родила сына, крепкого мальчика, которого отец именовал Огиделием. Было ли то издёвкой или почтением восшедшему на престол королю? Трудно сказать. Но многие восприняли это как знак. Ведь по указу Оромундуса, его с Вилиндой дети не могли принять тарсийской короны… а вот о внуках речи в том указе не шло.       — Умно, — сказала Мия, хоть часть рассказа она и пропустила мимо ушей, и услышанное укладывалось в голову какими-то неровными обрывками.       — Были ли тут умысел с самого начала или нет, теперь никто не скажет. Вскоре правящий король Огиделий II обручился с оренской принцессой, что добавило Вилинде сторонников со стороны тех, кто мечтал сосватать королю своих дочерей. Девица плодовитостью не отличалась, и с огромным трудом произвела на свет всего одного сына. И вся аристократия из белькурского двора понимала, что если что-то случится с королём или с его единственным сыном, если картийская ветвь прервётся, то у внука Вилинды появится шанс побороться за корону.       — И это «что-то» случилось, так? — уточнила Мия и глянула на профессора. — Они же умерли? А не поспособствовали ли смерти короля и принца эти белькурские аристократы?       — Всё возможно, — ответил он с печальным вздохом, — но вряд ли мы когда об этом узнаем. Если кто и приложил руку к этим смертям, то будет держать язык за зубами. Как бы то ни было, но в двести пятьдесят шестом году королевство оказалось на грани кризиса, и…       — И Гиддеон с его прихлебателями этим воспользовались и решили отдать тарсийскую корону какому-то оренцу! Так почему вы отказываетесь назвать это предательством? — выдав эту тираду, Мия обиженно засопела и немного отсела от профессора.       — Понимаю ваше негодование, дитя, — ничуть не среагировав на её тон, всё тем же мягким голосом ответил он, — вы говорите то, что слышали от других. А они рассказывают то, чему их учат. То, что удобно для нашего славного короля. А что может быть удобнее, чем облить грязью проигравшую сторону и выставить их каким-то чудовищами? Так вот, господин Гиддеон вовсе не действовал в интересах Орена. Понимаете, принцесс из королевского рода никогда не выдавали замуж за тарсийских аристократов, ибо считалось, что королевская кровь может смешиваться лишь с другой королевской кровью. Их отправляли в другие страны, в Орен или Лоран, как и тарсийские принцы и короли брали в жёны принцесс из других королевский родов. Да, после смерти принца Одариона и короля Огиделия II королевские советники во главе с господином Гиддеоном вознамерились возложить корону на голову оренского принца — который при том не имел никаких шансов примерить оренскую корону и в очереди на престол был двенадцатым или тринадцатым по счёту. Но этот юноша был правнуком короля Оромундуса и королевы Дарры, одним из сыновей принцессы Орланды, когда-то сосватанной в Орен.       Пытаясь осмыслить услышанное, Мия откинулась на спинку дивана и принялась накручивать на палец выбившуюся из причёски кудрявую прядь. От усилий даже голова заболела, и она пыталась хоть как-то разложить все новые знания по полочкам. Профессор выжидающе на неё смотрел, на вид готовый ответить на любой вопрос, который мог бы появиться.       — Они… — начала Мия и запрокинула голову, словно бы искала что-то на потолке, — получается, они хотели сохранить на троне кровь от союза Тарсии и Карта, я всё верно поняла?       — Вы абсолютно правы, дитя моё! — просиял профессор и продолжил: — Гиддеон, бывший внуком мэтра Гильберта и княжны Ринды, вместе с другими потомками браков между картийскими девицами и тарсийскими аристократами, хотел сохранить трон за потомками Оромундуса и Дарры, чтобы тем самым сохранить и укрепить союз между Тарсией и Картом. К несчастью, ему это не удалось.       После этих слов он умолк, и Мие вдруг показалось, что в комнате похолодало. Словно уходящая из Портамера зима окутала их своим последним зябким выдохом. Она поёжилась и подтянула к себе край пледа.       — К несчастью, ему это не удалось, дитя моё, — повторил профессор, — когда встал вопрос о выборе стороны, большинство благородных господ, в том числе и выскопоставленные армейские чины, предпочли внука госпожи Вилинды, все эти годы плетущей сети брачных уз столь успешно, что её семья оказалась крепко связана с едва ли не половиной знатных родов Тарсии. И почти все они предпочли видеть на престоле её внука, в том числе и из расчёта получить земли и места подле трона. А потомки фрейлин Дарры, до того занимавшие эти места, все годы правления предпочитали укреплять связи с Картом и устраивали браки с картийскими знатными семьями. И оказалось, что у них не так-то много сторонников. В конце концов, никто не любит чужеземцев. Тем более картийцев.       — Кажется, для господина Гиддеона это не слишком хорошо закончилось.       — Не то слово, дитя моё, — с горечью усмехнулся профессор, — Как и его сподвижников, господина Таррингера, Астегарда и всех тех, в ком текла картийская кровь и кто был на стороне картийской монаршей ветви, Гиддеона вместе с супругой казнили на площади Трёх Святых принцев, и в назидание их тела оставили гнить там на два месяца, а вскоре добавили к ним и изуродованный труп их сына и наследника, десятилетнего мальчика. Говорят, в те дни палач трудился столь усердно, что сточил три топора до основания, а от крови казнённых брусчатка на площади окрасилась в бурый цвет. Дошло до того, что даже серенгарский посол Алин ваан дер Коол чуть было не лишился головы и был вынужден в спешке покинуть Тарсию, что оказалось тем ещё дипломатическим скандалом.       — Получается, госпожа Вилинда победила… — тихо произнесла Мия. Рассказ этот её не слишком тронул — особой жалости к лишившимся голов благородным господам она не испытывала и уж тем более не сочувствовала картийцам. И она даже восхитилась ушлостью этой женщины, пусть и не ставшей королевой, но добившейся короны для своего внука.       — Да, пожалуй, она победила. Пусть уже старая, но всё ещё разумная и деятельная, победила и возвела своего внука на престол, и только после этого мирно отошла в Изначальный Свет. И все, кто выбрали её сторону, тоже победили. За верность и правильный выбор их вознаградили богатством, землями и местами возле трона. Как тот же господин Ровентий, который получил все земли и все богатства господина Гиддеона, а ещё его дочь, двенадцатилетнюю Глориану. После казни родителей и гибели брата фактически она являлась наследницей, и, видимо, чтобы всё выглядело прилично и господин Ровентий стал законным их владельцем, корона и устроила этот брак. Кроме несметных богатств, господин Ровентий получил титул первого королевского советника и место у самого трона. А госпожа Глориана умерла третьими родами, не дожив до семнадцати лет.       От последней фразы Мию прошибло судорогой и кожа покрылась мурашками, словно она окунулась в студёные воды зимнего моря. Пусть картийцев она никогда и не любила, — впрочем, как верно подметил профессор, их никто в Тарсии не любил, — но не могла не посочувствовать этой Глориане.       — Печальная история, — проговорила она.       Профессор кивнул и отвёл взгляд.       — Вы правы, печальная и… Есть здесь некое роковое стечение обстоятельств. Ведь не возьми Оромундус второй женой Вилинду, или не родись в том браке детей, или вместо мальчика родилась бы ещё одна девочка… То и войны бы не было. А так взошедший на престол Огиделий III возжелал повторить славные деяния своего деда и расширить королевство. Грезя себя правопреемником короля Оромундуса, он предложил сэйле Линнемору заключить брак с его дочерью Леонеттой и на основании этого союза присоединить калантийские земли к королевству. Понимаете ли вы, дитя моё, сколь глупым было это предложение?       — Нет, — честно ответила Мия.       — Дело в том, что в Каланте давно не было королей, впрочем, как и любых других правящих династий. Калантийская королевская ветвь прервалась давно, ещё во времена Чумного столетия, и с тех пор там правили лишь канцлеры, избираемые Верховным Конгрессом на десять лет. Так что сэйле Бернер Линнемор даже не воспринял предложение Огиделя III всерьёз. Отказ, хоть и весьма вежливый и дипломатичный, вверг короля в ярость, текущую в его венах кровь Вилинды он счёл достаточным основанием для того, чтобы заявить свои права на все калантийские земли, и вскоре, в начале лета двести пятьдесят девятого года от Единения Небесного, тарсийские войска вторглись в республику и…       Профессор замолчал и покачал головой, словно в попытке отогнать какие-то мысли или видения.       — Стоит ли говорить, что ничего из этого вот здесь, — он постучал пальцами по корешку книги про короля Огиделия III, — не написано. Ни о сожжённых дотла деревнях, ни о зверствах, творимых на захваченных землях, ни о Покорных…       От этого слова Мия задрожала ещё сильнее, пальцы впились в плед до побелевших костяшек, словно она пыталась ухватиться за него, лишь бы не провалиться в разверзавшуюся под ногами пропасть. После рассказа этого мальчишки Агастиса она время от времени против воли возвращалась к его словам, и каждый раз ей хотелось закрыть голову руками, сжаться, спрятаться, заползти в укромное место и не думать, не думать об этом ужасе, не позволить его ледяным пальцам схватить её и утянуть во мрак. Отчего-то её слишком потрясли судьбы этих чародеев, оказавшихся в самом настоящем рабстве, всю глубину которого она, неодарённая, никак не могла себе вообразить.       — Да, я слышала о них, — бледным, не своим голосом произнесла она и обернулась на профессора. — Они ведь преступники, правда? Это делают только с преступниками?       Больше всего на свете она хотела услышать подтверждение своим словам. Что этими Покорными становятся только всяческие мерзавцы, убийцы и насильники, которые сполна заслуживают подобной участи. Профессор посмотрел на неё долгим взглядом и ответил:       — Можно и так сказать. Но не так уж сложно оказаться преступником, дитя моё. Иногда для этого достаточно молиться не тому богу. Или позволять себе вольнодумства. Родиться не в той семье или…       Его прервал резкий, отрывистый звук — словно бы кто-то барабанил по стеклу ногтями или остриём кинжала. Мия заозиралась, не понимая, что это, а вот профессор, кажется, ничуть не удивился. Он только улыбнулся, посмотрел через её плечо на окно и сказал:       — О, обычно она прилетает по утрам, но сегодня решила заглянуть попозже, — тут он встал, поправил полы мантии и подошёл к окну, а потом обернулся и поманил Мию: — Идите сюда, дитя моё. Я давно хотел вас познакомить.       Не совсем понимая, что происходит, она всё же слезла с дивана и не надевая свои мягкие сапожки прошлёпала голыми ступнями по тёплым доскам пола. Профессор уже открыл оконную створку, и в лицо пахнуло расцветающей акацией. Мия глянула за окно, на узкую мощёную улицу, по которой с грохотом и дребезжанием ехало несколько телег. Зима неуклонно отступала, и день ото дня Портамер оживал, стряхивал оцепенение, как мокрое пуховое одеяло. Прибитые холодами газоны наливались изумрудной зеленью молодой травы, на ветвях платанов, дубов, каштанов и тополей набухали клейкие почки, и воздух полнился ароматами ранних цветов. Торговцы снимали засовы с закрытых на зиму лавок, в порту и на рынке становилось всё более людно, уже отплыли первые галеоны, державшие путь по Великому океану, и город нетерпеливо ждал прибытия первых судов из Серенгара. Раньше предвкушение долгого лета всегда захватывало Мию, с нетерпением ждавшую жарких дней, пахнущих цветочным нектаром звёздных ночей и её любимого Солейнтера. Но сейчас она не чувствовала никакого воодушевления и лишь считала дни, проведённые в особняке князя, и золотые, которые неизменно получала за свою прилежную работу. Она мечтала только о том, чтобы как можно быстрее накопить три сотни, заполучить наконец по праву принадлежавший ей амулет и убраться прочь от Портамера, который она вдруг всем сердцем возненавидела.       Её безрадостные размышления прервал голос профессора, звучавший так, словно он говорит с маленьким ребёнком. Мия повернула голову и увидела, что на его ладони сидит крохотная птичка с длинным, раздвоенным наподобие двурогой вилки хвостом. Спинка и крылья у неё были тёмно-коричневые, а грудка и брюшко — светло-бежевые, почти медовые с золотинкой. Птичка дёргала хвостом и переставляла тоненькие лапки, которыми цеплялась за пальцы профессора.       — Помогите мне, дитя моё. — сказал он и провёл культей по карману на мантии.       Мия сначала не поняла, что от неё требуется, но потом догадалась опустить руку в его карман и на дне нащупала россыпь чего-то мелкого, что на поверку оказалось смесью пшена, семечек и дроблёных орешков. Она подчерпнула горсть и медленно протянула раскрытую ладонь к птичке. Та застыла и только вертела головкой, рассматривая предложенное угощение.       — Она очень осторожна, и мне потребовалось много дней и много терпения, чтобы она поняла, что мне можно доверять, — едва слышно проговорил профессор.       Наконец птичка, как видно убедившись, что Мия не представляет для неё никакой опасности, перескочила ей на руку. Цепкие коготки царапнули и впились в ребро ладони, но Мия не дрогнула, чтобы её не спугнуть. Пичуга ещё немного покрутилась и начала склёвывать зерно. Острый клювик иногда промахивался и пощипывал кожу — но совсем не больно. Губы Мии сами собой растянулись в улыбке, а в груди потеплело от щемящего чувства.       — Такая милая, — прошептала она.       — Это северная, или, как ещё её называют, калантийская ласточка. Вообще-то они живут на севере, преимущественно в Каланте и Орене. Там они вьют гнёзда и выводят птенцов, а на побережье Внутреннего моря прилетают на зимовку, когда в их родных землях лютуют морозы и снежные бури. Здесь, где землю никогда не укрывает снег, они переживают самое суровое время, но по весне всегда возвращаются домой.       Птичка пискнула, подпрыгнула и уцепилась за мизинец, как видно пытаясь поудобнее устроиться. Мия погладила большим пальцем её пёрышки — на ощупь оказавшиеся невесомо-мягкими, словно шёлковыми. Пичуга вовсе не испугалась, а наоборот, довольно запищала и продолжила свой обед, первыми выбирая мелкие кусочки орехов.       — Ей скоро улетать. На севере говорят, что ласточки приносят с собой весну. Конечно, всё ровно наоборот. Сейчас на её родине ещё лежат глубокие снега, но и там уже чувствуется, как зима потихоньку отступает. Так что скоро эта птаха поднимется на крыло и вернётся домой.       — Как она находит дорогу? — тихо спросила Мия.       — Никто точно не знает. Наверно, это какое-то чутьё. Ласточки всегда возвращаются в те места, где они сами появились на свет, и свои гнёзда вьют там же.       Слушая профессора, Мия перевела взгляд за окно, туда, где над крышами домов виднелся кусочек лазурного неба, яркого, почти слепящего. Она представила, как эта пичуга расправляет свои крылышки и взмывает ввысь, и вдруг так сильно ей позавидовала, что стало больно, так больно, словно сердце пронзили насквозь раскалённым железным прутом. Хотела бы она отрастить себе такие же крылышки, хотела бы на них подняться в небо и, даже не озираясь на опостылевшей город, улететь домой. Хотела бы раздобыть такое же чутьё, как у этого крохотного комочка перьев, и безошибочно найти тот самый дом на берегу реки, где она родилась и где её должны были ждать, и где её обязательно бы приняли, если бы только она смогла вернуться. В горле запершило, на глаза просились слёзы, но Мия сделала над собой усилие, чтобы профессор не заметил её слабости.       Ласточка подобрала ещё несколько зёрен, уже без страха попрыгала по её ладони, а потом расправила крылья и упорхнула в окно. Вылетев из-под нависавшего над стеной козырька, птичка кувырнулась в воздухе, и в солнечных лучах её пёрышки вспыхнули, заискрились переливчатым золотом. Мия проводила её взглядом, пока она не пропала из виду где-то под крышей стоявшего через улицу дома, да так и застыла, словно пытаясь там что-то рассмотреть.       Как бы она ни противилась, но мысли то и дело возвращались к последним словам профессора об этих Покорных. Отделаться от них никак не получалось, и в этом ей виделся странный, одновременно тошнотворный и притягательный ужас. Словно она стояла на краю непроглядно-чёрной бездны и не могла удержаться от искушения в неё заглянуть. А из тьмы в ответ на неё смотрело нечто столь жуткое, что сердце останавливалось и все кишки завязывались узлами. И, словно откликаясь на этот призрачный взгляд, что-то у неё в голове шевелилось, всплывали слова и обрывки чьих-то фраз, вспоминались разговоры Вагана и этого жабообразного мэтра Кастэвиана, разглагольствования мэтра Агиллана, а ещё — пьяная болтовня трёх благородных юнцов, залезших в винный погреб Саффи, тогда, на приёме.       Ей стало дурно. Перед глазами всё расплылось, Мия пошатнулась и схватилась за узкий деревянный подоконник, чтобы не упасть. Она пыталась найти какие-то опровержения собственным догадкам, пыталась уверить саму себя, что ей просто кажется. Но это никак не помогало. И чем дольше она думала, чем сильнее сосредотачивалась на всём, что слышала о Покорных, тем крепче укоренялось в голове осознание, что в скором времени не только преступники, но и все неблагородные по рождению чародеи рискуют примерить на себя эти зачарованные кандалы. Как минимум, если преуспеют заговорщики из числа портамерской знати, поддерживаемые мэтром Кастэвианом и Гильдией Воров. Если им и впрямь получится усадить на престол сына господина Викантия и девицы Аврелии, свадьба которых неминуемо приближалась.       Для неё давно перестало быть секретом то, что замышляли в Городском совете, хоть Мия иногда и удивлялась, каким боком к этому причастна Гильдия и зачем вообще Ваган в это полез. Да, у короля Огиделия III не было сыновей, соответственно, не было кому унаследовать за ним корону. Его единственная дочь, принцесса Орделия, сама не могла стать королевой, ибо женщины в Тарсии никогда не правили. Если бы она вышла замуж и родила сына, то он уже мог бы стать наследным принцем, но говорили, что принцесса так слаба и болезненна, что вряд ли доживёт до брачного возраста, и тем более вряд ли сможет выносить здоровое дитя. Формально наследником престола считался младший брат короля — но, как назло, и у него рождались одни дочери. И, видимо, оттого вокруг господина Викантия, бывшего королевским кузеном, собрались те, кто считали его идеальным наследником. И даже, возможно, планировали как-либо ускорить получение им короны, особенно если в браке с девицей Аврелией у него родится мальчик.       — Мне… мне нужно идти, — кое-как выговорила Мия.       Профессор, убиравший книги на их места на стеллаже, обернулся к ней и ответил:       — Дитя моё, если пожелаете, можете оставаться здесь. На втором этаже есть пустая комната, и она всегда для вас свободна.       Мия только покачала головой и пошла в прихожую, чтобы надеть свои башмаки. Лишний раз стеснять профессора вовсе не хотелось, к тому же, жить ей пока что было где. И Мия надеялась, что не так уж долго ей остаётся жить в Портамере. Немногим больше трёх месяцев. А там она заполучит амулет, бросит в лицо Вагану его три сотни золотых и в тот же день уедет. И никогда об этом не пожалеет, Мия в том ни капли не сомневалась.       В конце концов, больше она ничего сделать и не могла. Где она, а где все эти благородные господа и достопочтенные мэтры. И если и впрямь, получив всю полноту власти, они решат неблагородным чародеям надеть эти оковы, то никто им не помешает, тем более какая-то безродная девка. Но она обязана хотя бы предупредить Саффи. И как-то вложить в её хорошенькую пустую голову, что ей нужно что-то делать. Как-то себя защитить. Может, уехать куда, за море или даже в Серенгар. Чародейке, Мия в том ничуть не сомневалась, в любой стране будут рады. Ну хотя бы этой дурёхе стоит держаться подальше от всех этих игрищ власть предержащих! В которые она по незнанию уже залезла. Саффи ведь так много трещала о том, как её принимают в Городском совете и как она приятельствует то с одним, то с другим благородным господином и их супругами, и как добивается места в высшем обществе. А Мия ничуть не сомневалась, что если у этих жадных до власти господ всё получится, вряд ли они пощадят чародейку из семьи обслуги, даже если она им в чём будет полезной.       С этими мыслями она попрощалась с профессором, накинула поверх своего серого платья добротный плащ, купленный ей недавно на полученные от князя монеты, и направилась в сторону Каштановой аллеи.