Изгнанники

             Гнес, лениво развалившись, восседал на троне своего отца и краем уха скучающе выслушивал одного из советников. Пожилой маг что-то лепетал о возросшей этой зимой преступности на окраинах Осирии, о нехватке магического освещения на улицах и о том, что неплохо бы выделить на это денег из казны, о новом придворном лекаре… Вот тут Гнес всё-таки прислушался внимательнее.       — … я не совсем уверен в нём. Он кажется слишком мрачным, а слуги побаиваются его. Когда он жил в башне…       — Я что-то не совсем понял... — перебил советника Эргонес, чуть наклоняясь вперёд.       — Простите, мой принц?       — Мне показалось или вы сомневаетесь в Асмуне? Сомневаетесь в человеке, который верно служит мне уже несколько лет?       Придворный, стоявший перед ним, склонил голову ниже и уже менее уверенно, но всё же продолжил:       — Что вы, я не сомневаюсь в его преданности вам, мой принц. Я лишь выражаю общее беспокойство. Советник Трем — и по совместительству лекарь Его Величества — пропал сразу после побега второго принца, и я понимаю, что вы обязаны были назначить нового придворного лекаря. Я уверен, что вы выбрали, полагаясь на опыт и умения этого колдуна, но боюсь, что его внешность… Слуги побаиваются его, да и не только слуги.       — И это всё? Слуги испугались какого-то шрама на лице? Он же не опыты на этих бездельниках ставит, это всего лишь шрам! Это единственная причина, советник?       Придворный замялся, но всё же кивнул. Гнес, конечно, понимал, почему его назначением не довольны. Асмун и сам по себе красавцем не был — тощий, бледный, с вытянутым неказистым лицом, большую часть которого покрывал шрам от ожога, и он реально устрашал, но что-то подсказывало, что дело не только в этом. Гнес назначил придворным лекарем пришлого мага, прожившего в Осирии всего-то несколько лет, а не одного из местных — тех, кто был верен его семье десятилетиями. Вот чем скорее всего на самом деле был недоволен Совет и придворные. Вот только Гнесу до их мнения не было дела, и потакать он точно никому не собирался. Скоро он станет королем, и рядом должны находиться верные люди, и Асмун как раз из таких, в отличие от отцовского Совета. И с прихвостнями отца в ближайшее время нужно что-то решать — Гнес очень сомневался, что они поддержат новшества, которые он запланировал для страны.       — На этом всё? — он снова перевёл взгляд на советника.       — Да, Ваше Высочество.       — Что ж, я услышал вас и в ближайшее время приму решения. А насчёт Асмуна — его назначение останется неизменным. Я вас больше не задерживаю, советник.       Пожилой маг почтительно поклонился и, развернувшись, удалился из тронного зала. Гнес позволил себе расслабиться и потянулся, вставая с трона. Надо сказать, сидеть с беспристрастным лицом и делать вид, что выслушиваешь доклады, оказалось делом весьма утомительным и скучным. Особенно учитывая, что ничего нового ему не говорили. Из раза в раз только и ноют. На окраинах повысился уровень преступности… разве это новость? Каждую зиму одно и то же: где-нибудь да не хватает провизии, торговцы начинают задирать цены, простой народ недовольствует, улицы наводнены мелкими воришками, так мало того — происходят совсем уж наглые нападения на склады с продовольствием. Эта напасть в Осирии неизменна, как смена времён года, её столетиями ни один король не смог побороть, потому что живут они на долбанном севере! Потому что если год не урожайный, то всё — будь добр раскошелиться на закупки с юга, и если у колдунов и вельмож денежки на это водятся, то у крестьян и городской голытьбы — нет.        Гнес подошёл к окну и посмотрел на улицу, где во дворе оттачивала навыки боя личная стража короля. Хотя нет, теперь уже его стража. Вообще могли бы и в казармах тренироваться, никто бы и слова не сказал, точно не он, но нет, они демонстративно выходили на улицу даже в зимние морозы. Север… Как же Гнес ненавидел его.       В главные двери тронного зала тихо постучали, а потом, не дожидаясь ответа, вошёл высокий, мускулистый, широкоплечий мужчина. На такого глянешь, сразу видно — воин, да вот только Коэн не обычный вояка, а колдун с невероятно мощными защитными чарами, и Гнесу повезло, что именно он стал его телохранителем. Коэн был приставлен к нему с самого детства. Сколько Гнес себя помнил, тот был рядом: когда умерла мать, утирал его слёзы; когда не прошло и года со дня её похорон, а отец решил жениться — вновь. Коэн заботился о нём, пока Гнес рос и учился. Этот добродушный здоровяк видел, как черствеет и наполняется тьмой сердце подопечного, но и тогда остался с ним.       — Запри двери, Коэн, — велел Гнес, мельком взглянув на телохранителя, и уселся на подоконник. Тот обошёл большой зал, методично заперев входы-выходы, а затем неспеша подошёл к принцу и застыл рядом. — Ну, что интересного скажешь? — спросил Гнес.       — Ну-у, смотря что ты хочешь услышать.       — От тебя — правду.       — Как мы и ожидали, мало кто надеется на выздоровление короля Эрвейна. Вот только… — Коэн умолк и отвёл взгляд. Этот жест Гнес знал слишком хорошо — хочет промолчать, чтобы не расстраивать его, или выбирает как бы озвучить помягче.       — Давай, говори уже как есть.       — Дословно? Многие не уверены, что «мальчишка удержит трон отца и справится с управлением страной».       — Меня называют мальчишкой? — Гнес зло усмехнулся. — И кто же?       — Ну, тебе, и правда, всего двадцать один, и прежде никто из твоих предков не садился на трон в столь юном возрасте. Твой отец, например, унаследовал корону только к пятидесяти, а деду и вовсе было почти сто.       Это Гнес понимал как никто другой, ведь колдуны живут намного дольше простых людей, и историю своей династии он прекрасно знал, вот только…       — Жаль расстраивать наших вельмож, но этот мальчишка станет их королём, ведь другого наследника нет. Что-нибудь ещё узнал?       — Чародей, которого мы ждём, приплывёт на материк только в конце весны.       — А хорошие новости у тебя есть?       — Ну-у, если их можно назвать хорошими… Асмун сказал, что всё готово.       Всё готово, да? Значит, уже сегодня. Он ждал этого, и вроде бы давно уже был готов, но услышать, что этот день наконец-то настал, оказалось неожиданно... больно. Гнес отвернулся, снова уставившись в окно. В этом году зима оказалась особенно лютой. Снег завалил всю страну, и многие города, как и Таул, оказались отрезаны от дорог и поставок. Север… Почему его предки воздвигли столицу на самом севере страны? Почему нельзя было основать город южнее, ближе к границе Перии, ближе к стране вечного лета? Как же ему осточертели снега, льды и зима, которая длилась чуть ли не по полгода!       Гнес снова повернулся к Коэну и один из его золотистых вьющихся локонов упал на лицо. Волосы достались ему от отца, а тому от деда, как и пронзительно синие глаза, а вот красивое утончённое лицо и стройное гибкое тело — от матери. Хотя Гнес не очень хорошо её помнил, он был слишком мал, когда она умерла: остались только смутные воспоминания и ощущение невосполнимой потери, зато у него были её портреты. Ещё несколько лет назад он попросил, чтобы все портреты матери перенесли в его гостиную, даже тот, что висел в зале предков. Отец тогда и слова против не сказал, будто она не была его женой и королевой этой страны, и то, что её портрета не будет в зале, не имело значения.       Гнес протянул руку, коснулся колючей щеки Коэна и прошептал:       — Возьми меня.       Здоровяк подошёл ближе и без разговоров поцеловал: глубоко, жарко, играя с его языком, проводя кончиком своего по чувствительному нёбу так, что Гнес быстро возбудился. Он всегда быстро возбуждался, а под умелыми, властными и напористыми ласками Коэна особенно. Гнес чуть сполз вниз, прижимаясь к любовнику, потираясь об него пахом и запрокидывая голову, подставляя шею, к которой тут же припали жадные губы.       — Тебя поиметь прямо здесь, на подоконнике? — жарко прошептал Коэн в самое ухо, от чего по телу тут же пробежал табун мурашек.       — Чем тебя не устраивают мои подоконники? — усмехнулся принц.       Ответа он не получил, вместо этого Коэн стащил его вниз, увёл подальше от окон, прижал к стене и стал расстёгивать узкий жилет, при этом не забывая терзать губы. Через пару минут Гнес сам разорвал поцелуй и уткнулся в плечо любовника, хватая ртом воздух, а вот тот уже, похоже, ни на что не обращал внимания, кроме желанного тела принца. Сильные руки, которые до этого оглаживали его бока и живот, добрались до штанов, приспустили их вниз и сжали ягодицы. Большой палец упёрся в дырочку, потирая, дразня, едва-едва проникая внутрь, и Гнес тихонько застонал. Чуть оттолкнул от себя любовника, облизал губы, призывно улыбнувшись, и, ещё сильнее стягивая с себя штаны, развернулся лицом к стене, выдохнул:       — Давай уже… вставь мне.       Даже не видя сейчас лица Коэна, он и по сопутствующим звукам мог представить, как тот облизывает пальцы, которые уже через несколько секунд влажно прошлись меж ягодиц и легко скользнули в дырку. Сразу два… почти идеально, но Гнес куда больше хотел почувствовать большой и крепкий член. Он сам начал двигать задом, со стонами насаживаясь на пальцы, и даже обернулся, чтобы увидеть горящие желанием глаза и закушенную губу. Коэн нежничал, хоть и безумно хотел его. Пытался подготовить, растянуть получше, что в общем-то ни к чему: с сексом у них никаких проблем не было, и дырка у Гнеса всегда была готова принять любовника, хотя лучше, конечно, с маслом или мазью — член у Коэна, и правда, большой, как и весь он в целом.       — Ты там долго? — Гнес усмехнулся. — Давай, хочу твой член.       Коэн что-то там прорычал, а потом резко вошёл в него почти на всю длину, так что Гнес выгнулся и громко застонал. То что ему и было нужно: сильные руки сжимали его изящное тело, большой и толстый член внутри распирал стенки, начиная двигаться, пока что медленно, давая привыкнуть, но уже безумно приятно. А вскоре Коэн нашёл ту самую, дарящую наслаждение точку, и Гнес, уже не сдерживая голоса, стонал при каждом новом толчке. Вторая рука любовника поймала его член и стала поглаживать в такт движениям, от чего стало совсем хорошо: никаких больше лишних мыслей в голове, ничего, кроме всеобъемлющего наслаждения и желания получить разрядку.       — Гнес… О боги, Гнес! Ты когда-нибудь сведёшь меня с ума, — страстно шептал Коэн на ухо, и это заводило ещё сильнее.       И да, он хотел, чтобы Коэн обожал его, чтобы желал, чтобы всегда смотрел так, как сейчас, чтобы полностью принадлежал ему, чтобы даже если все отвернуться от него, остался рядом. Толчки стали быстрее и грубее, с губ срывались не просто стоны, а чуть ли не всхлипы, и в тот момент, когда Гнес уже готов был взорваться, Коэн излился прямо в него, содрогаясь всем телом, прижимая к стене. После нескольких резких движений руки на своём члене Гнес кончил и сам, прямо в крепкую ладонь любовника, всё ещё чувствуя, как подрагивает в нём крепкий член, а потом обессилено сполз по стене на пол, пытаясь восстановить дыхание.       Коэн пришёл в себя раньше, хотя тоже тяжело дышал рядом, но успел даже штаны на себя натянуть. Когда бы, интересно?       — Ну что, успокоил нервы? — со смешком спросил он.       — Даже не знаю, — Гнес ехидно улыбнулся и потянулся как довольный кот, вскользь чмокнул Коэна в скулу, а потом с усмешкой добавил: — На пару часов, думаю, хватит, а дальше — кто знает. Может, я снова захочу тебя.       — Ты ненасытен, Гнес, — Коэн едва коснулся его лица, будто погладил кончиками огрубевших пальцев воина. Такая незатейливая ласка, вроде благодарности за испытанное удовольствие, да и слова, которые должны, наверное, звучать как упрёк, совсем не соответствовали безмятежному выражению лица.       — Да, ненасытен… Ты всегда это знал. Мне нужно всё, и я возьму это, а ты будешь рядом со мной.        — Куда я от тебя денусь.       Гнес поднялся, поправил одежду, чтобы она снова выглядела идеально, как и подобает принцу, даже к зеркалу подошёл, чтобы проверить пуговицы на жилете, да и в целом — ничего ли не упустил. Он должен выглядеть идеально, ведь он — Эргонес, первый принц этой страны, или теперь правильнее сказать — единственный? Кто бы знал, как на самом деле он не выносит все эти строгие, расшитые и вычурные одежды, но ведь нужно держать лицо. Коэн тоже поднялся и, подойдя ближе, спросил:       — Ты решил, когда? Я не тороплю, но мне нужно знать.       — Сейчас.       — Уверен?       Гнес лишь кивнул, направился к боковой двери, открыл засов и, покинув тронный зал, медлено пошёл по пустым коридорам. Готов ли он? Слишком сложный вопрос — он и сам не знал на него ответа. Так долго шёл к цели, столько преодолел, столько всего натворил и пожертвовал самым дорогим, что было в жизни, так что готов или нет — не так уж и важно. Он должен. Нет, просто обязан.       Пройдя череду коридоров и лестниц, Гнес добрался до своих покоев и, сняв защитные чары, вошёл в небольшую гостиную. Пожалуй, первым делом стоит смыть пот, да и чувствовать, как из него всё ещё вытекает сперма любовника, размазываясь по бёдрам и штанам, не самое приятное ощущение. Ладно, если бы они были в постели и не собирались из неё вылезать, но ходить так… Закончив в ванной, Гнес выбрал один из самых скромных своих нарядов — серый камзол с белыми вставками по бокам, штаны в тон и тонкую шёлковую рубашку.       Пройдя к небольшому столику у кровати, Гнес снял ещё одно защитное заклинание, на этот раз куда мощнее, но ведь и хранилась в выдвинутом ящике самая ценная вещь в этой комнате. Гнес усмехнулся, доставая из него узкие ножны с кинжалом и пряча под одеждой. Вещица, которая должна находиться в магическом хранилище под замком, которую он взял оттуда без спроса, но прошло уже больше полугода, а об этом так никто и не узнал. Куда же смотрели верные соратники отца? Куда смотрел сам отец… О-о, на этот вопрос он знал ответ слишком хорошо.       Гнес ещё раз взглянул на себя в зеркало, поправил волосы и вышел в коридор. Свернуть налево, ещё раз, а потом прямо, медленно шаг за шагом, пока не упрёшься в двери королевских покоев. Гнес заходил сюда раз в два дня, в остальное время за королём присматривал Асмун: ему теперь по статусу положено, придворный лекарь как-никак. Асмун, и правда, был неплохим лекарем, вот только короля он вовсе не лечить приходил, да и невозможно уже было того вылечить.       Тёмные знают, сколько Гнес простоял перед позолоченными створками, всё думая, думая, собирая всю свою решимость, чтобы войти. Вздохнув и качнувшись с носка начищенных туфель на пятку, кажется уже в сотый раз, Гнес наконец открыл дверь, перешагнул порог, запер комнату изнутри, прошёл в гостиную, пропитанную запахом старости, запахом угасания, запахом тлена. Не задерживаясь, вошёл прямо в спальню и прижался спиной к стене. Огромная резная кровать аккуратно застелена золотой парчой. Нежно-бежевые шторы на окнах раздвинуты, чтобы впустить в комнату как можно больше солнечного света, которого зимой всегда так мало. У самого окна, высокой спинкой к двери, стояло кресло, так что человека, сидящего в нём, Гнес не видел, только свесившуюся с подлокотника руку.       — Здравствуй, отец, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но даже если бы кричал, король не повернул бы головы.       Принц прошёл вперёд, обойдя кровать, а затем и кресло, и, как час назад, сел на широкий подоконник, вглядываясь в лицо отца. Ещё совсем недавно тот был красив и полон сил. Довольно молод для колдуна — всего-то семьдесят четыре года: треть, а то и четверть жизни. Когда-то золотистые волосы теперь седыми тусклыми тонкими прядками падали на лицо и плечи, блеклые и совершенно пустые глаза смотрели куда-то вдаль невидящим взглядом. Лицо осунулось, щёки впали и даже кожа истончилась, посерела. От подтянутого мускулистого тела осталась лишь исхудавшая оболочка. Весь он — король Осирии — теперь лишь оболочка, потому что от отца внутри уже ничего не осталось: ни воспоминаний, ни мыслей, ни сознания. И самое ужасное, что всё это сделал с ним Гнес. Сам. Где-то глубоко внутри он ненавидел себя за это.       — Знаешь, отец, в начале весны к нам приедут послы из Перии. Я помню, как ты не любишь эту страну, якобы она источник разврата и беззакония, но тебе ли об этом говорить? Свою эльфийскую шлюху-полукровку ты нашёл именно там, а потом привёз сюда, женился на ней и сделал королевой. Безродную девку стали называть так же, как до этого мою благородную мать — Ваше Величество. Вот интересно, ты хоть раз подумал, каково было мне? А потом она родила тебе любимого сына. Маленького, очаровательного Эрнеоса…       Гнес замолчал и отвернулся. О-о, он бы многое мог сказать отцу о своём младшем братике. О том, что наболело за все эти годы, о том, как временами он ненавидел мальчишку, вот только… Нео… Гнес прикрыл глаза, сжимая челюсти, пытаясь подавить противное и болезненное чувство, что кольнуло сейчас в груди. Лучше не вспоминать о нём, пока не стоит, иначе можно сорваться. Так что, глубоко вдохнув, он сменил тему:       — Я уже несколько месяцев занимаюсь государственными делами, заменяя тебя. И, знаешь, что бесит меня больше всего, отец? Твои советники. Их слишком много, и каждый что-то говорит, чего-то хочет, чем-то недоволен, но это ещё ладно. Есть ведь и те, кто пытается навязать мне своё мнение или и вовсе надеется манипулировать мной! Ты представляешь? Неужели за все годы, что я буквально рос у них на глазах, они не поняли, что управлять мной, пытаться переубедить, влиять хоть как-то — ни у кого не выйдет? Кто-то из наших приближённых вообще знает настоящего меня? Хотя чего ждать от советников, если даже родной отец толком ничего не знает обо мне? Как же так вышло, пап? А я знаю ответ — просто всё, что тебя волновало, это твоё маленькое серебряное сокровище! Ты смотрел только на него, восхищался им, проводил всё своё свободное время с ним, будто у тебя и не было старшего сына!       Гнес достал ножны из-под камзола, вынул тонкий узкий кинжал и, не сводя с него глаз, стал вертеть в руках.       — Удивительная вещица, да? Тонок почти как иголка. Кажется, согни — и лезвие сломается, но это, конечно, не так. Артефакту более тысячи лет и наша семейка надежно хранила его, чтобы не дай боги не попал «не в те руки», вот только и сами не пользовались. Я считаю — зря. Очень полезный кинжал. Я вытянул им силы из твоего обожаемого сына, и знаешь что, отец? Их оказалось настолько мало, что я даже усомнился, а точно ли Нео твой сын и мой брат? Чуть ли не все вокруг твердили, что он станет великим колдуном, а в итоге оказалось, что его магия настолько слаба, что когда я перелил её в себя, даже не ощутил толком. Так ответь мне: почему? — Гнес спрыгнул с подоконника и приблизился к креслу, положил руку на плечо короля, но тот даже не шелохнулся, продолжая смотреть в одну точку. — Почему ты возложил все надежды на него и забыл о том, что у тебя есть старший сын? Почему ты не смотрел на меня, не занимался со мной так же, как с ним?       Гнес сжал плечо отца, начиная по-настоящему злиться, упрямо чувствуя, как его снова начинает топить в ненависти, обиде и несправедливости. Будто он — всё ещё обделённый вниманием отца ребёнок. А ведь он думал, что ему уже всё равно, что пережил это и отпустил в тот момент, когда начал строить свои планы, когда понял, что трон отца ему не достанется, и забрать он его сможет только хитростью и силой.       — Твоя жена мертва, па-па. Думаю, стоит сообщить это тебе напоследок. Возможно, и ваш обожаемый сынок теперь уже тоже… — Гнес содрогнулся от одной мысли об этом и, обхватив лицо отца, повернул его к себе, глядя в совершенно пустые, ничего не выражающие глаза. Приблизил своё лицо к нему и прошипел: — Ты правда передал бы ему трон? Ты сделал бы это?! Младшему сыну в обход меня, наследника?! Почему? Я спрашиваю: почему ты заставил меня ненавидеть его? Почему из-за тебя мне пришлось… Это ты убил его, отец! Ты сам убил Нео и всё хорошее, что во мне было, вместе с ним!       Глаза заволокло пеленой такой злобы и отчаяния, что Гнес не задумывался, не сомневался больше ни секунды и резко вонзил тонкое лезвие кинжала в плечо отца. Сейчас единственное, что ещё поддерживало жизнь в теле короля, была его магическая сила, и Гнес отбирал её. Знал, что как только последняя капля магии покинет тело, отец умрёт, но уже не мог остановиться. Глаза Эрвейна на секунду расширились, всего на мгновение вспыхнули голубым колдовским свечением, и, кажется, в них даже промелькнула искра сознания, но всё исчезло так же быстро, как и промелькнуло. Гнес даже не был уверен, видел ли он это или просто показалось. Лишь бы показалось… Даже несмотря на все свои противоречивые чувства, он не хотел бы, чтобы отец знал, чтобы видел, во что Гнес превратился. Чтобы понял перед смертью, что это его старший сын разрушил весь их привычный мир. Разум ведь давно покинул его тело? Это лишь оболочка? Гнес искренне надеялся, что это так, что отец умрёт, находясь где-то очень далеко в своих мыслях и воспоминаниях и не услышав, не осознав, о чём он тут говорил.       Гнес продолжал смотреть на отца, чувствуя, как в руке пульсирует кинжал, сигнализируя о том, что впитывает последние остатки силы, а по щеке текла слеза. Через пару секунд глаза короля закрылись. Он вдохнул последний раз, а потом его тело окончательно обмякло в кресле и голова свесилась набок. Король Осирии Эрвейн был мёртв… Гнес и так это понимал, знал, но всё равно протянул руку и положил на грудь отца, пытаясь услышать слабый стук сердца, но его не было. Всё было кончено, теперь уже окончательно. На пути Гнеса не осталось больше никаких препятствий, теперь он станет новым королем, вот только ни счастья, ни радости, ни чувства долгожданной победы он сейчас не испытывал.       Гнес вынул кинжал, попятился к окну и осел на пол, обвивая колени руками, прижимая их к груди и продолжая ощущать, как по лицу текут слёзы. Он просто сидел и смотрел на мёртвого короля, своего родного отца, когда-то такого красивого, могучего мужчину и сильнейшего колдуна Осирии. Сидел и не мог пошевелиться до тех самых пор, пока из оцепенения его не вывел звон замкового колокола. Медленно поднявшись, он открыл окно, и звук набата стал куда громче, кажется, выстукивая ритм прямо у него в голове. Гнес никогда прежде не слышал этот звук, но все в столице знали, что он означает — король-колдун мёртв.       Значит, Коэн не сомневался в нём? Ни секунды не сомневался, что Гнес выполнит то, что задумал… Вот радоваться такой абсолютной вере в свои силы или пожалеть себя? Принц убрал кинжал, который, оказывается, так и держал в руках всё это время, приблизился к телу отца, осторожно коснулся пальцами ломких бесцветных волос, затем щеки и тихо прошептал:       — Прости, из меня вышел плохой сын. До встречи на другой стороне, отец.