Птицы и птицеловы

      Холода пришли внезапно, ветер, сделавшийся враз очумелым и мерзопакостным, задувал под подолы женских платьев, срывал шляпы с зазевавшихся мужчин и щипал малых детей за щеки и носы. Люди благородные в такую стужу и на гулянья ленились выходить, сидели дома или в гостях, а простой народ беспомощно отругивался, кутался в одежды и трудился усерднее, согреваясь работой. Вдоль небольшого бульвара расхаживали бойкие торговки с лотками и корзинами, бегали посыльные и почтовые мальчишки под раздраженный галдеж воробьев, не понимавших творящейся вокруг кутерьмы.       Лебедев спешил, обгоняя редких прохожих, а порой и проезжающих, неудачно ступивших на лед. Пару раз останавливался, чтобы посмотреть на снежный бой разыгравшейся ребятни и на ссору двух торговок семечками, каждая обвиняла конкурентку во всевозможных грехах, в том числе и в колдовстве. К чему были эти обвинения — непонятно, ни у той, ни у другой никто ничего не покупал, но голосили румяные бабы забавно. Лебедев бы еще послушал, но лямка этюдника пребольно впивалась в плечо даже через пальто, и мужчина вновь ускорял шаг.       Он был художник, пусть не самый известный, но по-своему талантливый. Когда-то в студенческие годы Лебедев горел желанием трудиться. Искал технику, постигал теорию, часами просиживал за набросками. Преподаватели были им довольны, и сам он чувствовал собственные старания и упивался ими, но, закончив учебу и открыв, наконец, мастерскую, понял, что в портретах на заказ от него не требовалось никакого искусства, напротив, чем пошлее и скучнее выходила работа — тем довольнее оказывались заказчики. Они платили не за точно схваченные черты и правдоподобие, а за парадную картину, которую можно было бы повесить в холле или столовой себе на потеху, а гостям — на зависть.       Лебедев мог бы разочароваться в своем деле, начать творить не «во имя», а «вопреки», или вовсе забросить рисование — но есть ему по-прежнему хотелось, и он быстро приноровился. Входя в дом очередного генерала или советника, художник знал, как можно было бы приукрасить богатого себялюбца. Стариков с подагрой он делал моложавыми модниками, толстяков — бравыми богатырями, тощих и жеманных девиц — выбеленными до призрачной голубизны нимфами с томными лицами. Конечно, случались и оказии: природная красота в подобных работах меркла и уступала льстивой вульгарности.       Зато заказчиков становилось все больше. О Лебедеве не писали в газетах, его не выставляли в галереях, и он не разъезжал по балам и салонам, но все равно — деньги были, к тому же неплохие. А что рисовать приходилось не то, чего бы ему самому хотелось, так что ж?       Лебедев торопился, шум улицы и звон бубенцов, проносившихся мимо экипажей, веселили и придавали бодрости. На сегодня с делами покончено, ему изрядно заплатили, хватит и на аренду, и на новые холсты, и на ужин в неплохом ресторане останется, но самое главное, к нему впервые за долгое время пришло вдохновенье. Сложно сказать, кем или чем оно выражалось. Лебедеву как в старые-добрые захотелось взяться за карандаш и припомнить наставления старых мэтров.       Проникнув в высокий дом с витыми арками, он нетерпеливо взлетел по лестнице в мастерскую, со стуком уронил опостылевший этюдник прямо на пороге и позвал:       — Степан!       Всюду висели и валялись добротные куски ткани, на полу стояли вазы, сосуды, бутафорские фрукты и овощи. В правом углу на комоде пылился бюст гречанки без носа. И не просто гречанки, а непременно какой-нибудь Эвридики или, чего доброго, Аталанты. Слева, поближе к широкому окну — куча недоделанных картин. А на них сплошь графы, генералы, адмиралы, бароны, а еще женщины, женщины!.. Одетые, раздетые, почти одетые и почти раздетые. И все красавицы или богини. Мастерская у Лебедева дышала чем-то столичным, чисто московским, немного греческим и итальянским.       — Шо ж вы кричите-то? Чай не глухие, — послышался сиплый голос из самого дальнего угла.       Степан вышел к хозяину, сонно растирая лицо кулаками, вот уж кто был далек от всего итальянского и тем более греческого. Суровым, неприветливым подростком он прибился к Лебедеву в поисках работы или хотя бы крыши над головой. О прошлой жизни Степан говорил неохотно: была мать-старуха, были братья-сестры, семеро по лавкам, было худое хозяйство, — но куда все это делось не ясно. На расспросы отвечал уклончиво, неуклюже прикидывался простаком и всем видом давал понять, что ему лясы точить с хозяином неинтересно. Лебедев довольно скоро перестал настаивать, к тому же как работник Степан его полностью устраивал. Хоть ему и надоели все графы и тем более генералы (эти еще по шее дать могли), он исправно трудился, прибирал бесконечный хлам и иногда развлекал не по годам строгими рассуждениями. Ничего волшебного в мастерской Степан решительно уловить не мог и не хотел. Живопись не любил, считал безделицей, а портреты — пустой тратой денег и нелепым бахвальством.       Вот такой серьезный человек он был в свои неполные шестнадцать, и когда Лебедев подзывал его к очередной картине, спрашивая: «Что, Степка, нравится тебе моя работа?», — Степан щурился на холст пару секунд и быстро отворачивался: «Щедевра».       Лебедев скомандовал:       — Мольберт.       — Слушаю, — отозвался слуга, подбирая скинутое пальто, и зашаркал к чулану, где хранились запасные холсты.       Особенно ему не нравилось работать вот так сразу, спросонья. С другой стороны, у хозяина вдохновение, а оно хуже всяких генералов, ждать не любило и, чуть что, пропадало. «А по шее опять мне», — ворчал Степан.       Лебедев тем временем расчистил место у окна, поставил табуретку.       — Садись.       Степан тоскливо вздохнул: снова придется сидеть и ждать, нельзя ни почесаться, ни вздохнуть толком, — послушно устроился напротив мольберта и, привычно сложив руки на коленях, замер. Тут Лебедев в первый раз осмотрел слугу:       — Что с лицом? — он указал на синяк под глазом. — Кто это тебе так морду-то?       Тот пожал плечами:       — Петр, дворник наш.       — И за что тебя?       — Ни за шо, Игорь Василич.       — Да прямо так и ни за что, — допытывался художник.       — Прямо вот и ни за шо, — спокойно пожал плечами.       — Ну, сдачи хоть дал?       Парень едва заметно улыбнулся:       — А как же, Игорь Василич.       — Ну, смотри, Степка, нарисую я тебя вот таким, с синяком твоим. Стыдно не будет?       — А шо стыдиться? По морде, шо ль, никто из ваших греков не получал?       Когда Лебедев уставал от заученных поз и приторно-нежных взглядов из-за плеча, он вспоминал про талант, и вместе с ним вспомнилось смутное «то самое» чувство, с которым по целым дням просиживал у мольберта, будучи студентом. В такие минуты к нему и возвращалось его вдохновение, оно приходило на цыпочках без стука и садилось у самой двери.       — К вам вчерась от этого приходили, — сказал вдруг Степан, наконец, проснувшись и глядя на Лебедева ясными, строгими глазами.       — Степан, говори точнее. У тебя все «эти».       — Тот, шо с усиками. На таракана похож. Слуга егойный спрашивал, когда портрет будет готов. Я ему растолковал, шо к чему. Про момент, проекцию и музы эти ваши...       — Так и сказал? — рассмеялся Лебедев, его ужасно забавляло, когда Степан, наслушавшись его же пафосных, зачастую бессвязных и бессмысленных отговорок для заказчиков, начинал повторять за ним.       — Да. А он ж дикий, не понимает. Темнота, — довольный шуткой, шмыгнул носом. — Выбил вам денек еще.       — Ну и молодец.       Степан быстрым движением почесал бровь и тут же принял прежнюю позу.       — Вы бы меньше отвлекались. Я ж понимаю, шо тяжко, но надо.       — Много ты понимаешь...       — Да где мне... Ток вам за мою харю денег не дадут, а есть-то надо.       Лебедев нахмурился и ответил строже:       — Не тебе считать мои деньги, Степка. Сыт, одет, вот и не жалуйся.       Тот коротко кивнул и больше не сказал ни слова. Знал, что хоть барин и разрешал ему вольности, но старался не злоупотреблять.       Лебедева давно не вдохновляли ни боги, ни герои, ни заказчики. Куда охотнее в подобные моменты он рисовал дворовую девку Маланью, ее сыновей Николку и Митьку. Того же дворника Петра. Слепенькую старушку-соседку. Их честные веселые или грустные лица казались ему намного интересней лиц графов и графинь. Маланья боялась, чтоб не приревновал муж, и сильно краснела, Николка и Митька ели засахаренные орехи и называли Лебедева «дяденькой рисовальщиком». Петр значительно хмурил брови, а когда получал обещанные сорок пять копеек на водку, улыбался сквозь густые усы. Старушка тихо вздыхала и поправляла платок, думая о чем-то своем.       Их портреты Лебедеву всегда нравились, особенно за их не напускные «сегодняшние» мысли, даже ему самому порой недоступные и непонятные. Но чаще всего он рисовал Степана, тот не делал никакого «лица», мог часами сидеть, стоять, лежать и только изредка задавать важные ему вопросы: когда будет обед и надо ли завтра прибирать в мастерской.       Один раз к Лебедеву зашел его друг, тоже, разумеется, художник, и случайно увидел портрет Степана:       — Ну, Аполлон! — и унес своим ученикам в академию, и там тоже все говорили, что «Аполлон».        «Аполлон, — смеялся про себя Лебедев. — Они и не знают, что этот самый Аполлон мне туфли начищает и с дворниками дерется», — а сам тайно завидовал Степану. Мальчишка оставался честен с другими и, главное, с самим с собой. Но вдохновение все сидело на своем месте и оттуда подсказывало, им с Лебедевым нравился и ракурс, и свет, и тень. А Степан дремал, сидя на табуретке.       — Аполлон, — дразнил его Лебедев.       Вероятнее всего, это были обычные капризы. Нежелание расставаться с мечтой о великом или с тем же ощущением юношества, ведь, если подумать, он давно не мальчик, а все артачится. Вон даже Степка рядом с ним выглядел куда мудрее и старше: Степке ничего не надо, ни признания, ни амбиции, а только чтобы в обед дали мяса и чтобы не будили по пустякам. Грустно.       Лебедев по возможности гнал от себя дурные мысли. Сидя за работой, он был счастлив, ему казалось, что талант еще есть, и вдохновение еще будет его навещать, пускай, не ундинами и не феями, а так, все девками, детьми, дворниками, старушками.       Лебедев выполнил заказ для таракана в срок, а через несколько дней закончил картину со Степаном. Как всегда, подозвал к себе слугу:       — Что скажешь, Степка? Похож?       Тот сощурил глаза и усмехнулся на честно срисованный синяк под глазом:       — Щедевра.

Январь 1880 г.