Удар на добивание

      Сунын — самый важный экзамен для любого школьника в Корее, ведь именно его результаты определяют, в какой университет можно будет подать документы, а в какой — даже и пытаться не стоит. Баллы за него — билет в будущее, кто-то туда поедет на местах первого, а может, и бизнес-класса, а кто-то в старом, обшарпанном вагоне.       В общем, довольно торжественный, но волнительный день. С погодой, правда, не повезло: с утра было холодно, а потому Чонгук кутался в черную дутую куртку, пряча мерзнущие руки в карманах, пока небыстрым шагом двигался к своему экзаменационному центру, один, потому что Чимин уже был на месте. И жалел, что не стал брать шарф, который очень настойчиво подавала ему мама — неприятный ветер забирался под одежду, вызывая легкую дрожь. Он невольно улавливал слухом взволнованные, чуть визгливые от нервозности высказывания своих ровесников, которые так же, как и он, шли сдавать экзамен. Чувствовал витающую в воздухе тревогу, что, казалось, окутывала всех вокруг.       «...волнуюсь!»       «…если я плохо сдам, то родители меня убьют!»       «…от страха живот скручивает, боже, как же страшно», — доносились до ушей Чонгука чужие высказывания.       Все это вызывало лишь желание невесело усмехнуться…       Почти все школьники, проходящие мимо, были напряжены и взвинчены: слышно по голосу и по дерганным, ломанным движениям заметно. Все, кроме Чонгука. Здесь, в этой толпе таких же, как он сам, Чонгук ощущал себя лишним: он не вписывался еще сильнее, чем прежде, ведь результаты сунына его волновали чуть больше, чем никак, да и страха перед реакцией мамы не было никакого.       Ему просто все равно.       Страшно Чонгуку было тогда, когда в спину утыкался пистолет Хосока. Еще страшнее стало в тот момент, когда нужно было выстрелить в Тэхёна. Убить его могли по-настоящему, это вовсе не оборот речи, который так любили использовать его одноклассники, говоря о своих родителях… Нет, он их не осуждал. Прекрасно понимал, что у каждого свои страхи, свои проблемы и переживания, просто они казались ему настолько далекими, будто он сам был таким же не каких-то несколько лет назад, а целую вечность.       У него внутри ничего не было, он ничего не чувствовал, кроме сковывающей собой тоски. Мир посерел, окружающие люди были неинтересны, он сам себе казался пустым. Опустошенным. И даже те крохи надежды, что еще теплились внутри, спустя несколько бесконечных дней потухли. Ему не за что было цепляться. Он ни к чему не хотел стремиться, никуда не хотел бежать, ничего не хотел делать.       Тренер Ким пытался его растормошить, едва ли не силком притащил к себе на занятия, требуя с него хотя бы минимальный комплекс упражнений. В спарринги ни с кем не ставил, конечно, но все свое свободное время находился рядом, поддерживая, насколько это было возможно. И лишь один раз спросил, что случилось, и где Тэхён… А увидев взгляд Чонгука, осёкся, замолчал понимающе, и с тех пор ни разу эту тему не поднимал.       Чимин тоже видел его состояние, но не выпытывал. Просто старался быть рядом и без конца наведывался в гости или звал к себе, прикрываясь подготовкой к экзаменам.       А мама… Она не слепая. Спрашивала — осторожно, боясь сказать что-то не то, чутко подбирая моменты, — и тут же отступала, делая вид, что невнятные ответы Чонгука или вовсе его молчание ее вполне устраивают. Не давила. Ничего не требовала. Просто смотрела сочувственно, порой смахивая набегавшие слезы. И, черт, Чонгук даже представлять не хотел, что она испытывала, когда он пришел домой тем вечером — избитый и совершенно сломленный.       Тот вечер.       Память подло подводила, воспоминания всплывали какими-то кусками. Чонгук до мельчайших подробностей мог воспроизвести все, что чувствовал, когда держал пистолет, помнил, как ухнуло вниз сердце, когда он все же нажал на спусковой крючок и выстрелил. А потом еще раз. Но вот то, что Тэхён лежал на бетонном полу в луже собственной крови и смотрел на него — сохранилось лишь как сам факт. Он помнил, что тот казался ему поломанным. И очень-очень бледным. Но лишь информацией, что было именно так. Картинки в голове не возникало! Образы не всплывали. Ощущение, будто он не сам это видел, а лишь читал краткую сводку, не более. Как бы он ни старался, вспомнить подробности не выходило, его психика просто затерла то, что так сильно травмировало, не позволяя сохранить это в памяти.       Звук выстрела, отдача глока и стук пистолета о бетонный пол, когда оружие выпало из ослабевших пальцев. А дальше — сразу, сменой кадра, — спина Чон Хосока впереди, обтянутая яркой тканью пиджака, этакое бордовое пятно в полутемных коридорах, ведущих к выходу из здания. Как он прошел мимо Тэхёна, как вышел из помещения, а может, его и вовсе вывели — этого Чонгук не помнил совершенно, будто отрезало.       — А ты неплохо справился, — мерзкий голос звучал словно издалека, а вот отвратительно-довольную ухмылку он видел близко. Даже слишком. Только руку протяни — и можно стереть ее тяжелым ударом. — Честно сказать, я не ожидал, что ты выстрелишь во второй раз, думал, самому придется добивать.       И тут как обухом по голове осознание — Тэхён еще жив. Чонгук сделал все, чтобы тот выжил. Ему нужна помощь, и надо быстро придумать, как эту самую помощь оказать.       — Иди к черту, — хрипло произнес он, сжимая руки в кулаки.       Они стояли на улице, и Чонгук понятия не имел, где именно. Судя по всему, стемнело уже давно, а уличных фонарей здесь не было и в помине, потому люди Хосока загружались в грузовики под светом включенных фар.       — Не будь таким злым, — протянул тот издевательски беззаботно, — я всего лишь помог тебе избавиться от Тэхёна, и теперь ты свободен. Мне кажется, я заслуживаю благодарности, нет?       — По ебалу ты заслуживаешь, — отрезал Чонгук, хмурясь. Время утекало сквозь пальцы, расшаркиваться на долгие разговоры было некогда.       Тэхён ведь показывал ему телефон, намекая, что помощь придет. А значит, необходимо побыстрее увести всех отсюда.       — Ты мне все больше нравишься, — Хосок хохотнул. — Если когда-нибудь надумаешь — приходи ко мне, с удовольствием стану твоим спонсором на боях. В постель, уж извини, не потащу, не люблю строптивых, но на ринг выведу без проблем.       Чонгук полоснул по нему тяжелым взглядом: хотелось сказать что-то едкое, грубое, послать в конце концов, но этот разговор и без того слишком затянулся. А ведь там Тэхён, совсем один, раненый и, может быть, уже умирающий.       — Я подумаю, — буркнул в итоге Чонгук первое, что пришло в голову. — Мне надо домой, — обращаясь уже к Намджуну.       Хотелось бегать, махать руками и подгонять, чтобы уезжали быстрее. Драгоценного времени оставалось все меньше…       — Я отвезу тебя, — Намджун кивнул Хосоку и, ухватив Чонгука за предплечье, подтолкнул вперед, указывая на свой автомобиль. — Идем.       Чонгук краем глаза подметил, что Хосок тоже двинулся к машинам, и тихонько выдохнул от облегчения — уедет. И сам шагнул было вперед, но…       Он не сразу понял, что произошло.       Хлопок — слишком громкий, тяжелый для выстрела, сразу за ним еще один… И непонятный гул. В спину чем-то ударило, не сильно, просто толчок, Чонгук обернулся и… с ужасом уставился на всполохи пламени от нескольких взрывов в здании, из которого они только что вышли. Клубы дыма, а еще жар — такой, что не только кожей ощущался, но и глаз улавливал то, как рябил вокруг воздух.       — Нет… — голос сел, вышел только хрип. Тело деревенело, ужас от осознания накатывал сверху вниз, сдавливая собой. — Нет! Тэхён!       Чонгук сам не знал, зачем рванул вперед — все равно бы не смог ничего сделать: при таком взрыве, в таком пламени невозможно выжить. Однако Намджун крепко ухватил его за плечи, просунув руки подмышками, и прижал к себе.       — Совсем с ума сошел?! — рявкнул тот над ухом. — Чонгук!       Ведь там же Тэхён… Там! Нет! Ему надо… надо сделать хоть что-то, забрать его оттуда! Чонгук дергался изо всех сил, сумел вырваться, ударив Намджуна локтем, — тот от неожиданности разжал хватку, и ему удалось скинуть с себя чужие руки, ринувшись вперед. Но далеко убежать не получилось. Вход оказался завален, а огонь, что вырывался из оконных провалов, жег кожу, не позволяя приблизиться. Чонгук замер на месте, тяжело дыша, и судорожно шарил глазами по зданию в поисках возможности войти.       Ничего.       Попасть внутрь и при этом не сгореть было просто невозможно…       Его грудная клетка часто и сильно вздымалась от резких вдохов и выдохов, Чонгук смотрел на пожар огромными глазами, а в голове одна-единственная мысль — «это он во всем виноват».       Из-за него Тэхён пришел сюда.       И именно он был тем, кто выстрелил в Тэхёна.       Возможно, не будь тот ранен, то сумел бы выбраться из горящего здания.       Чонгук был тем, кто его убил.       Эта мысль была тяжелой, неподъемной. Она придавливала к земле, затапливала собой: чем-то черным, густым и горьким на вкус.              — Пойдем, я отвезу тебя к маме и сестре, — Намджун вновь потянул за плечо. — Давай же, идем. Скоро здесь будут пожарные службы, ты же не хочешь отвечать на неудобные вопросы?       Опустошенный и совершенно обессиленный он доковылял до машины Намджуна, внутренне все еще не вполне осознавая произошедшее. Его мозг просто отрицал реальность, а в голове никак не желало укладываться, что Тэхён мертв, а он — Чонгук — теперь убийца.       Всю дорогу он молчал. Просто смотрел в окно на огни ночного города, обессиленно прислонившись лицом к стеклу. Сил не было. Ни на что. Из него вытянули все. А произошедшее этим вечером ломало так безжалостно, что он отчаянно пытался отпихнуть это от себя. Это ведь не с ним, да? Это он со стороны наблюдал… Просто смотрел. Да?       Нет.              Он. Убил. Тэхёна.       Боже.       Черт. Твою же мать! Навалившееся ощущение собственного бессилия, невозможности хоть что-то изменить, как тогда, после гибели отца, только еще хуже.       — Я понимаю, что ты чувствуешь, Чонгук, — уже свернув во двор его дома, негромко заговорил Намджун. — И тебе не в чем себя винить, слышишь? Ты ни в чем не виноват. Взрослые… в том числе и я, втянули тебя в свои дела. А ты… — тот сжал руль, так что под пальцами скрипнула обивка, — ты просто пытался выжить. И тебе это удалось. — Чонгук молчал. У него не было ответов, как и сил что-то доказывать. Единственное, чего ему хотелось, это забиться в какой-нибудь темный угол, где он наконец смог бы побыть один, и дать себе в полной мере осознать то, что случилось сегодня. Без необходимости кому-то отвечать или держать лицо. — Что касается Тэхёна, — никак не унимался тот, уже остановив машину перед его подъездом, — он это заслужил. С его смертью мир стал намного чище, поверь мне. — Намджун, не глуша мотор, повернулся к нему, упираясь локтем на спинку своего сиденья. — Больше тебе нет нужды угождать больному ублюдку, нет нужды ложиться под него или выходить на бой по его указке. Все закончилось, Чонгук. Ты теперь свободен.       Свободен.       Какое хорошее и какое горькое слово.       А нужна ли ему была эта самая свобода?       Он ее просил?!       — Выходи из машины, — потребовал Чонгук, хватаясь за ручку. Он толкнул дверцу и, выбравшись на улицу, замер, ожидая, пока Намджун последует его примеру. И, честное слово, если бы тот не вышел сам, то Чонгук силой бы его вытащил. Но Намджун не стал задавать каких-то вопросов или спорить с ним, а просто сделал так, как было велено. И когда тот замер перед ним, чуть опустив голову и глядя выжидательно, Чонгук сделал то, о чем мечтал весь сегодняшний день — со всей силы впечатал кулак в ненавистное лицо. Удар правой у него был хорошо поставлен: костяшки полоснуло болью и окрасило кровью, а Намджун по инерции отступил на шаг назад. Только вот Чонгук не собирался его отпускать — одной рукой схватив за воротник рубашки, притянул обратно и снова врезал. — Без Тэхёна мир стал чище, говоришь?! — шипел он разъяренно. — «Больной ублюдок», да? — И еще один удар. — А ты тогда кто?! Чем ты лучше, скажи мне?       Выпустив ткань рубашки, Чонгук брезгливо тряхнул руками.       — Я ничем не лучше, знаю, — негромко прохрипел тот, рукавом пытаясь стереть с лица кровь.       — Ты хуже, — его голос вибрировал от гнева, а губы кривились от отвращения. — Ты хуже, Намджун. В тысячу раз хуже Тэхёна. Потому что тот никогда не скрывал, кем является, не пытался выставить себя хорошим ни перед собой, ни перед окружающими. А еще — никогда не прикрывал свои действия какими-то великими благими целями, как делаешь это ты. Ради мести одному человеку ты готов был устроить стрельбу в школьном коридоре — даже Тэхён никогда бы не опустился до подобного. Плевать тебе было и на то, как Чон Хосок избивал меня, связанного, правда? И на то, что именно я в итоге стал убийцей… — Он поджал дрожащие губы, сглатывая вязкую слюну. — Это не Тэхён превратил меня в убийцу, это сделали вы. — Воздух кончился, и Чонгук запнулся, чтобы судорожно сглотнуть. А затем продолжил, смотря на Намджуна с презрением. — Ты так сильно желал отомстить за смерть своего напарника, что в итоге стал хуже того, кому мстил. И смеешь говорить, что сделал мир чище?! Какой же ты мерзкий…       — Ты прав, Чонгук, — с болью глядя на него, произнес Намджун. — Не знаю, сможешь ли ты когда-то меня простить, но я сам себя не прощу никогда. И… отвечу за все, обещаю.       — Из окна выйдешь? — Жгучая ненависть, что вспыхнула внутри, медленно потухала, и все, что оставалось Чонгуку — это горечь.       — Сдамся полиции. Не сейчас, не сегодня… Но как только буду уверен, что моя семья в безопасности. Я… — запнулся и опустил голову. — Я много чего сделал, за что меня можно будет судить, на пожизненное точно хватит, даже невзирая на явку с повинной.       — Надеюсь. И очень надеюсь, что мы никогда с тобой больше не увидимся, Ким Намджун.       В подъезд заходил, держась за стену, хотелось просто рухнуть от усталости, Чонгук едва переставлял ноги. В голове — пустота, грудь сдавливало, раздирало изнутри, а эмоции, бурлящие в нем, никак не могли пробиться наружу — лишь уголки дрожащих губ ползли вниз. Дверь открыл тихонько, чтобы не скрипнула, радуясь тишине, что стояла в квартире. Свет включать не стал, так и стянул кроссовки, не наклоняясь, просто цепляя носком одной ноги задник обуви на другой. И развернулся, намереваясь прокрасться в ванную, но не успел.       — Чонгук-и? — раздался голос мамы совсем рядом. — Ты чего в темноте?       — Я… не хотел вас будить, — старательно добавляя в голос беззаботные нотки. Но глотку так сводило, что вышло, скорее, ломко.              Из открытой двери ее спальни падал свет, не яркий, но достаточный, чтобы мама могла рассмотреть его лицо. Он видел, как расширились ее глаза, как приоткрылся рот, который она тут же прикрыла подрагивающей ладошкой.       — О, господи! Сынок, что с тобой? — ухватившись за колесо, мама неловко двинула инвалидную коляску вперед и, оказавшись прямо перед Чонгуком, протянула руки вверх, желая дотронуться до его лица. — Кто это сделал с тобой? Как… Ох, Чонгук-и… — Он присел на корточки и тут же почувствовал осторожные касания. — Кто так избил тебя? За что?.. Может, в больницу? У тебя болит что-то? — зачастила, испуганно оглядывая его.       — Эй, мам, — он перехватил ее холодные руки и сжал в своих ладонях. — Ничего страшного не случилось, я просто… подрался. — Неубедительно, насквозь фальшиво. — Все хорошо, не переживай, ладно? Я… — судорожно выдохнув, — я в порядке.       — Ох, Чонгук-и, — повторила она. Прижала ладонь к его щеке и, глядя на него глазами, полными слез, чуть качнула головой. — Я же вижу, что это не так, родной. Ты не в порядке, совсем не в порядке…       Треснуло. Где-то там, за ребрами.       Он. Не. В. Порядке.       Совсем.       Надо было ответить что-то нейтральное, как-то успокоить маму, чтобы она не переживала, но вместо этого с губ сорвалось:       — Мам… — Он звучал так жалобно… И, блять, просто не мог себя больше контролировать. — Мам, я… у меня… — Чонгук всхлипнул.       Голос подвел. Губы искривились в болезненной гримасе, а слезы таки сорвались и потекли по щекам. Чонгуку не хотелось, чтобы она видела его таким, но остановиться он просто не мог — плотину прорвало. И все то, что держал внутри, выплеснулось наружу.       Он плакал как ребенок — утыкался лицом в колени мамы, всхлипывал, сжимая ткань одеяла в сведенных пальцах, и рыдал, шмыгая носом. А еще кричал — без голоса, почти не слышно, чувствуя, как стекала по подбородку слюна.       — Мой мальчик, — мама гладила по спине и плечам и, судя по дрожащему голосу, тоже плакала, — мой маленький мальчик…       А он не маленький. Он уже вырос, столько пережил, что не каждому под силу. Он со всем справился. Снова сможет встать на ноги, стать опорой для своей семьи. Но в тот момент… в тот момент ему просто немного нужно побыть ребенком…

***

      — Вместе откроем? Или сначала хочешь сам посмотреть? — мамины глаза сияли интересом, она нетерпеливо теребила край одеяла, глядя на конверт в его руках, который выдали в школе.       Чонгука же куда больше волновали деньги на его карте, нежели баллы за экзамен, но расстраивать ее он не мог, а потому протянул ей документы и, изобразив что-то, должное напоминать улыбку, попросил:       — Открой ты.       Вообще, кажется, мама все три недели, что они ждали результатов сунына, переживала куда больше, чем он сам. А сегодня с утра была взволнована настолько, что решила пропустить один день реабилитации, только чтобы дождаться Чонгука — он этого не одобрял, но как ни пытался ее убедить, так и не смог. И да — на реабилитацию она по-прежнему ездила: оказалось, что Тэхён позаботился о том, чтобы оплатить ее на год вперед… А еще Чонгук продолжал пользоваться деньгами с карты, с той самой, что ему дал когда-то Тэхён. И, наверное, с его стороны это низко. Мерзко. И отвратительно. Чонгук испытывал стыд каждый раз, расплачиваясь за продукты. И успокаивал себя лишь тем, что ему нужно доучиться — получит результаты сунына, выпускные документы, и после сможет устроиться на полный рабочий день, а не перебиваться подработками. Вариант учиться дальше он даже не рассматривал. А потому недавно проверил сумму на счету, прикинул количество дней, которые им надо прожить до того, как он найдет работу и получит первую зарплату, отсюда рассчитал, сколько они могут тратить в день, чтобы хватило на проезд, еду и оплату жилья… Что ж, выходило, что вполне протянут, скромно, но не впроголодь.       На самом деле, ему хотелось закрыться в комнате и дать себе время, чтобы пережить горе, но это хреновый вариант. Он уже знал, что это такое, когда-то его подкосила смерть отца, и он прекрасно понимал, как трудно потом выбраться из той черной ямы отчаяния, в которую сам себя загнал. Сейчас он не мог позволить себе быть слабым — от него зависят мама и сестра, о которых он должен позаботиться. Чонгук слишком хорошо помнил, как они жили до того, как Тэхён вытащил их из нищеты и дал надежду на лучшее будущее. А теперь… блять, Чонгук твердо решил, что в ту жизнь не вернется, даже если придется пахать день и ночь, лишь бы его родные больше не вспоминали, что такое голод.       Но сегодня все изменилось. Потому что счет на его карте пополнился на большую сумму. Он так и замер, увидев цифры, а потом осознал, что они могли означать… И больше просто не получалось думать ни о чем другом.       — Ох, Чонгук-и! Ты такой молодец! — мама всплеснула руками. — Девяносто баллов, сынок, целых девяносто баллов! — Она потянула его на себя, чтобы обнять. Чонгук наклонился, обнимая в ответ, и терпеливо выслушивал ее радостные причитания. — Твой папа бы так тобой гордился, мой мальчик.       — Я съезжу к нему, — осторожно отстранившись, произнес Чонгук. — Расскажу, как сдал.       — Правильно, — мама улыбнулась. — А я пока приготовлю ужин. Юна! — громко позвала она сестру. — Юна! Сходи в магазин! Праздновать будем.

***

      В колумбарии царила тишина, вообще никого кроме него не было. Чонгук смотрел на фотографию отца, выставленную в одной из ячеек, и грустно улыбался.       — Я сдал, представляешь, пап. Мама там расплакалась от радости… — он сделал паузу. — Знаю, что девяносто баллов — посредственный результат, но, учитывая, как я пропускал занятия, да и то, что учился нормально лишь последние несколько месяцев, для меня и это достижение. Ты и правда мог бы мной гордиться? Даже после всего, что я натворил?..       Чонгук опустил голову и зажмурился. Он ведь никому не рассказывал, через что пришлось пройти, даже Чимину, который прекрасно знал о Тэхёне и о том, как Чонгук вообще к нему попал.       — Уверен, что он гордился бы тобой, зверёныш, — раздался совсем близко такой знакомый — родной, — голос, и Чонгук крупно вздрогнул и, распахнув глаза, обернулся, а конверт с результатами просто выскользнул из ослабевших пальцев. — И я тобой горжусь, — улыбнувшись. — Даже не представляешь, как сильно.