Глупости

Из всех времён года Вэй Ин больше всего любил весну. Позднюю, на изломе, когда днём уже совсем по-летнему припекает солнце, но утро и вечер сохраняют ту особую весеннюю свежесть - как будто весь мир рождается с тобой заново в первом луче солнца. Любил за то, как небо постепенно углубляет свой оттенок синего - оно ещё не выцвело до блекло-голубого летнего неба; за особенные весенние запахи - терпких трав, цветущих деревьев, первых весенних ливней, от которых асфальт кажется черной шкурой гигантского змея, расстеленной под ногами, а вечером в лужах словно расцветают фейерверки от изломанных отражений фонарного света; но больше всего любил за то, ни с чем не сравнимое, чувство ожидания. Потому что впереди - всё самое чудесное. Впереди - зелёные листья, и первое купание, и возможность сунуть вглубь шкафа надоевшие свитера, а вместо них выскочить в майке и джинсах, и жмуриться на яркое солнце, и мерять у шумных торговцев солнечные очки, и пить холодные коктейли на набережной, и…. Дух захватывает от того, сколько всего - можно. И пусть летом в Пристани Лотоса действительно начиналась жаркая во всех смыслах пора - ему нравилось даже это. В конце концов, он не был бы собой, если бы не ухитрялся время от времени сбегать от бесконечных сверок, закупок и вороха документации. И это всегда было то самое ощущение - как в школе, когда он подбивал брата не ходить на последний урок, а вместо этого дёрнуть к озёрам, чтобы купаться до посиневших губ и стучащих зубов. А это лето….Ох, Вэй Ин жмурился от какого-то совершенно детского восторга и предвкушения, каким оно будет. Потому что у него был Лань Чжань. Лань Чжань, который - Вэй Усянь совершенно точно это знал, даже и уточнять не надо - никогда в своей жизни не купался в пруду посреди города, не пил кофе на крыше, встречая восход, и не отбивал босыми пятками знаменитую “лунную походку” по лужам на новеньком асфальте. А это надо было срочно исправлять. - У тебя что, инсульт? - подняв бровь, осведомился Цзян Чэн, поглядывая на глупую улыбку брата. - А? - вынырнул тот из неизвестных глубин. - Сейчас отчёт слюнями закапаешь. Что с лицом, говорю? - Ой, иди нафиг, - простонал Усянь, падая лицом в стол. - Это не отчет, это издевательство над моим мозгом. - Над чем, прости? - уточнил Цзян Чэн, сразу же пригибаясь - и не зря, потому что Вэй Ин не преминул швырнуть в него огрызком яблока. - Не могу больше, - пять минут на то, чтобы отдышаться и отсмеяться после шуточной драки, и вот Усянь снова вполз на стул и обречённо упёрся глазами в бумаги. - А-Чэн, сбежим,а? - Придурок, что ли, - почти нежно. Черт, как же всё-таки хорошо, когда он рядом. Как правильно. Плевать на то, что Усянь безалаберный, шумный, и снова навёл в его кабинете ужасный бардак. Плевать. Вместе они могут всё. Вместе не так страшно сражаться с этими бумажными горами, переносить дурацкую ежедневную возню с мелкими проблемами - снова плохо работает печка у поваров, подохла подсветка на баре, а у электрика сегодня выходной, и надо исправлять вот прямо сейчас, и некому, и - какого черта вообще, если можно схватить Вэй Усяня за руку и крикнуть в ухо: - Бежим! И вот они уже ржут, высматривая наскоро вызванное такси, а потом едут - долго, кажется, целую вечность! - по забитым дорогам, сворачивают за город в другой мир. - Красиво, - тихо говорит Цзян Чэн, когда они поднимаются на пологий холм и смотрят вокруг. - Да, - соглашается Усянь, ему не стоится на месте, он крутит головой и вся его фигура - чистый комок энергии, неукротимое движение жизни. - Давай вниз наперегонки! Цзян Чэн смотрит ему в спину и улыбается - той улыбкой, которую он никогда не покажет брату, потому что она предательски нежная, отвратительно счастливая. Нет уж, обойдется. - Ноги сломаешь, идиот! - рявкает он, срываясь в бег следом за ним, и ветер смазывает с лица улыбку, возвращая привычную резкость угловатым скулам. Такого себя он показывает только Вэнь Нину. Ему - нестрашно. Перед ним вообще нестрашно открываться, потому что Вэнь Нин мягкий. Он не станет, как некоторые несносные братья, шутить над чем-то важным, что Цзян Чэн привычно маскирует под резкостью и злостью. С ним вообще не прокатывает привычное. Язвительные шутки, тычки в плечо, закатывание глаз - то, что Вэй Усянь распознает безошибочно как проявление любви, и отвечает так же безошибочно, ярко, беззаботно - всё это заставляет Вэнь Нина расширять глаза и заикаться в два раза сильнее. Самое отвратительное чувство. Будто бы пнул кого-то в мягкий живот - кого-то, кто тебе доверился, кто открылся и не ожидает ничего плохого. Каждый такой раз Цзян Чэн обрывает себя, заставляя - пока ещё угловато, неуклюже, - произносить какие-то непривычные, неимоверно мягкие вещи вроде “прости, это совсем не из-за тебя”, “я не хотел”, - то, от чего Вэй Усянь неизбежно разразился бы градом подколов. Ладно, и сам Цзян Чэн совершенно точно закатил бы глаза, услышь он подобное со стороны. А вот говорит сам - и не противно. Не ощущается как слабость. Вэнь Нин говорит как-то, говорит вскользь, не особо даже внимание акцентируя: - У тебя слова бывают - как плеть. И Цзян Чэн, сжав зубы, клянётся про себя - никогда больше. Он способен просто, блять, заткнуться. Просто - сначала думать, потом говорить. Оказывается, это сложно. - Будешь что-то? - Цзян Чэн тянет меню через стол, потому что уже вечер, и они отчаянно голодны, а возвращаться в Пристань прямо сейчас - долго. Поэтому они сидят в небольшом кафе на окраине города. Здесь уютные лампы и неудобные стулья - Цзян Чэну, в принципе, пофиг, но он видит, как кривится Вэй Усянь, который обожает сидеть в немыслимых позах - одна нога под задницей, вторая ступней на стуле, колено в районе подбородка. - Неудобно? - понимающе спрашивает Цзян Чэн, и громко говорит: - Эй, к этим чёртовым стульям должны быть подушки - или вы хотите, чтобы ваши посетители сломали себе задницу? - А-Чэн! - хлопает глазами Усянь, хихикая, затем тянет руку через стол, дотрагиваясь до лба брата: - Какая неожиданная забота! Ты не заболел, а? - Иди нафиг, - привычно фыркает Цзян Чэн прежде, чем успевает себя одернуть - но для Усяня как раз эта его реакция нормальная. И Цзян Чэн решает, что имеет полное право оставить немного язвительности для своего несносного любимого брата. Лань Сичэнь несколько дней внутренне готовит себя к этому разговору. Нет, даже не к разговору. Ко встрече. Конечно, если бы не то, что совсем недавно А-Яо был рядом, был с ним и его - та первая встреча с Хуайсаном вряд ли отдалась бы под ребра такой острой болью, вряд ли обернулась падением в холодные глубины памяти. - Второй брат, осторожно, сзади! И глаза его А-Яо, распахнутые в неверящем отчаянии. Пальцы в крови на лезвии Шоюэ. Отчаянно тяжёлая собственная рука на рукояти меча. Сичэнь трясет головой, щиплет себя за нежную кожу запястья - резкая боль отрезвляет, помогает сосредоточить внимание на мире вокруг себя. Он должен поговорить. Прежде всего - ради брата, но и ради себя тоже. В глубине души Лань Сичэнь отчаянно надеется на что-то ещё - что-то, что выглядит как чистейшая глупая надежда сделать шаг вперёд, в способность жить, не цепляясь за прошлое. Поэтому он терпеливо ждёт, когда хрупкая юношеская фигура показывается в дверях колледжа. Не Хуайсан коротким жестом откидывает мешающую чёлку - у него модная прическа, которая может показаться излишне женственной, но Хуайсану действительно идёт. Сичэнь смотрит, как он спускается, в этом слишком широком для него оливковом бомбере и джинсах, оголяющих коленки - и ему кажется, что вот-вот раздастся привычное: - Ах, второй брат, мне снова нужна помощь! Не знаю, просто не знаю, что же мне делать! Но он ошибается. Конечно же, ошибается. Потому что на лице Хуайсана, который видит его, мелькает что-то вроде абсолютного потрясения - глаза на миг расширяются, а правая рука скользит в карман бомбера, вытаскивая знакомый уже веер. - Господин Лань, - говорит, впрочем, Хуайсан вполне себе уверенно и спокойно - Сичэнь косится на веер в руке, и видит мельчайшую дрожь пальцев, а значит, спокойствие это наигранное. Интересно, отчего он так нервничает? Следующими словами Хуайсан отвечает на этот невысказанный вопрос. - Какая неимоверная удача для меня - снова вас увидеть! Простите мой вопрос - вы к брату? Дело в том, что он ушел ещё час назад и… - Нет, - говорит Лань Сичэнь, мягко улыбаясь, думая про себя - как же хорошо, что он мог веками тренировать вот эту мягкую улыбку. Хорошо, что он - за пару минут, на самом деле - легко вспоминает, как это - вести беседу с кем-то, кто может быть опасен. Он уверен, что следит за интонацией и выражением лица, когда говорит: - Нет, я хотел бы извиниться перед вами. Было очень невежливо убегать так, когда вы хотели помочь мне. И, раз уж я проходил мимо… Надеюсь, вы примете мои извинения? Всё это звучит как глупая, нелепая отмазка, и Лань Сичэнь прекрасно это понимает. Однако Не Хуайсан ничем не выдает себя - даже если он что-то и подозревает, то реагирует на слова мгновенно и именно так, как отреагировал бы любой. - Господин Лань, - хлопает он глазами, - что вы! Какие могут быть извинения! Он внезапно прерывисто вздыхает и улыбается: - Поверить не могу, что это действительно вы. Я слушаю вашу музыку уже несколько лет и… Пожалуйста, пожалуйста, разрешите мне угостить вас кофе? Сичэнь соглашается. Он надеется, что в каком-нибудь кафе, куда они зайдут, разговор будет продолжить легче. Но легче не становится. Не становится, потому что Лань Сичэнь намертво увязает в какой-то лукавой откровенности, с которой Хуайсан рассказывает о себе - о нынешнем себе, который мечтает стать организатором музея искусства росписи по веерам, который обожает кошек и смотрит дорамы в одиночестве, потому что черствое сердце старшего брата отказывается страдать. - Он говорит, что все это глупости, - жалуется Хуайсан, потягивая карамельный латте. - Как будто отдать меня на арфу, - на арфу! - было самой умной на свете идеей. - Вы наверняка чудесно играете, - невольно замечает Сичэнь. - Ерунда, - небрежно говорит Хуайсан. - Да вы ведь слышали тогда? - Нет, - качает головой Лань Сичэнь. - Я пришел в зал на выступление брата. И добавляет, сам от себя не ожидая: - Мне жаль, - когда видит искренне огорчённое выражение лица Не Хуайсана. Но раз уж речь зашла о музыке, то… - А звучание флейты вы любите? - спрашивает Сичэнь, чуть подаваясь вперёд. Теплые карие глаза не меняют своего выражения, когда Хуайсан отвечает: - Конечно. Ваша, например - чудесна. И Лань Сичэнь чувствует, как предательски теплеют его собственные щеки. - Я играю на сяо, - говорит он, решая не сдаваться так просто, - а что насчёт дицзи? - Поперечные флейты хороши, - мечтательно говорит Хуайсан, откидываясь на спинку диванчика. - Но играть на них - увольте, я слышал, что от длительной игры опухают губы. Интересно, это правда? Взгляд Сичэня невольно падает на губы Хуайсана - действительно пухлые для такого изящного лица, блестящие - потому что Хуайсан то и дело облизывает их, отпивая латте. - Не знаю, - говорит он спустя слишком длинную для приличной паузу. Этот разговор явно заходит куда-то не туда, и теперь Сичэню отчего-то сложно сосредоточиться на мыслях, как именно спасти положение. Впрочем, делать ему этого и не приходится, потому что Хуайсан как-то легко уводит их на новую тему, и час пролетает совершенно незаметно - они обсуждают вначале батик, затем плавно переключаются на скандал в музее по поводу пропажи вазы эпохи Мин, и у Сичэня, наконец, появляется ещё один шанс. - Когда пропадает что-то из таких древних времён, оно должно оставить след, - говорит он. - Наверняка эта ваза всплывет где-то, или её кто-то узнает. Например, я недавно видел одну флейту, которая показалась мне знакомой. Когда-то давно…. один мой друг играл на совершенно таком же инструменте. - О, - вскидывает бровь Не Хуайсан, и Сичэнь пытается углядеть в глубинах карих глаз что-то, что стало бы для него доказательством, - в самом деле? Может быть, ваш друг продал её? - Нет, - резко отвечает Лань Сичэнь, - это исключено. Совершенно дикий образ Старейшины Илина, предлагающего кому-то купить Чэньцин, на мгновение встаёт у него перед глазами - и смешок выходит несколько более истеричным, чем хотел бы Сичэнь. Ладно, он вообще не собирался издавать подобные звуки. Точно не перед Хуайсаном. - Всё в порядке? - тихо спрашивает тот, наклоняясь ещё ближе и кладя свою ладонь на пальцы Сичэня. “Нет”, - хочется сказать ему. “Нет, все НЕ В ПОРЯДКЕ, потому что мой брат вместе со Старейшиной Илина, и потому что я остался один, без А-Яо, и мне не с кем об этом поговорить, и я очень, ОЧЕНЬ боюсь”. - Да, - говорит он, аккуратно отодвигая ладонь от пожатия теплых пальцев - и внутри что-то покалывает, когда этот источник тепла исчезает. - Да, конечно, все в порядке. Мне нужно идти, к сожалению. Я уезжаю в Чанпин, - говорит он зачем-то, поднимаясь. - Будет слишком наглым попросить у вас номер телефона? - Хуайсан не поднимает на него глаз, но Сичэнь видит нервно сжавшиеся на колене пальцы. - Я давно не видел Чанпин. Сейчас это, наверное, большой город. - Да, - говорит Лань Сичэнь, совершенно упуская ту деталь, что Чанпин уже давным-давно большой город, хотя Сичэнь и может вспомнить времена, когда на его месте были болота. Чуть позже он будет вспоминать этот разговор - и спрашивать себя, было ли это подсказкой? Помнит ли Хуайсан те самые болота на месте города? Но сейчас он просто не даёт себе передумать и быстро выводит цифры на салфетке. - Вот, - говорит он. Хуайсан, наконец, поднимает глаза и то, что Сичэнь в них видит, заставляет его сердце заколотиться - а затем на миг замереть. Хуайсан смотрит так, будто перед ним - самый желанный в мире подарок. В его глазах шок и нечеловеческая, потрясающая нежность. Даже зелёный ободок у зрачка словно светится, и его становится хорошо видно на фоне мягкого карамельного оттенка радужки. - Спасибо, господин Лань, - выдыхает он и нерешительно тянется за салфеткой. - Я.. могу изредка писать вам? - Можешь, - мягко говорит Сичэнь, которому почему-то очень надоело это вежливое “Вы”. Он выходит из кафе со странным ощущением, что получил больше, чем рассчитывал. Хотя - если по факту - он не получил ничего, ведь так? Но думать об этом ему совсем не хочется. Хочется просто сохранить это что-то, мягкой бабочкой порхнувшее внутрь. Этой ночью ему впервые не снится Мэн Яо.