Глупости

Лань Сичэнь положил трубку и вздохнул. Он подошёл к окну, отдернул плотные шторы и поморщился - слишком солнечно. Света не хотелось. Не хотелось вообще ничего. Сичэнь рассеянно провел пальцем по лакированному подлокотнику дивана - на тонком слое пыли остался отчётливый след. Солнечные лучи безжалостно высветили царивший в комнате беспорядок. На красивом столике из нефрита валялись ноты вперемешку с засохшими лепестками белых пионов и несколькими нераспечатанными конвертами. Всё ещё не разобранные дорожные сумки свалены в углу небрежной горкой. На кресле - брошенные джинсы и толстовка. Последнее, в чем он выходил из дома несколько дней назад, когда А-Яо попросил о разговоре. Нет-нет, сейчас ему нельзя думать про это. Сейчас надо привести себя и квартиру в порядок, чтобы не тревожить Ванцзи. Лань Хуань с силой растер ладонями виски и направился в спальню. Открыл настежь окно, тщательно заправил кровать, смёл в ящик тумбы пузырьки успокоительного - и замер, зацепившись взглядом за фото. Он как сейчас помнил тот день, когда они с Мэн Яо веселились как дети. Кажется, тогда они прокатились почти на всех аттракционах огромного парка развлечений. Сичэнь снова ощутил слабый отзвук восторга, сжимавшего грудь, чистого, искреннего счастья. Он, помедлив, аккуратно взял рамку и положил фотографией вниз. Почему-то казалось, что стоит убрать её совсем - и всё станет ненастоящим. Словно этого и не было в его жизни. Впрочем… Разве можно считать настоящим то, что для А-Яо оказалось всего лишь развлечением? Как он, Сичэнь, мог быть настолько слепым? Как мог не замечать всего, что теперь кажется очевидным? Как мог надеяться на то, что этот человек изменится? Что спустя столько жизней, спустя столько воплощений исправится, станет таким, каким Сичэнь хотел бы его видеть? И почему он каждую жизнь возвращается к А-Яо? Почему так отчаянно хочет изменить то, что никогда не меняется? - Лань Сичэнь, - сказал ему дядя тогда, три года назад, когда Лань Хуань ещё был… самим собой. Ещё не нес на собственных плечах неподъемный груз проклятой памяти. - Завтра тебе исполнится двадцать. И я должен с тобой поговорить. В тот день Лань Сичэнь подумал, что дядя, верно, сошел с ума. Не может человек совершенно серьезно говорить о столь немыслимых вещах. - Не знаю, благословение это или проклятие… Но все мужчины нашего рода помнят свои воплощения в прошлой жизни. Помнят вплоть до первого рождения. Воспоминания возвращаются в день двадцатилетия. - Конечно, дядя, - послушно сказал Сичэнь, мысленно уже прикидывая, в какую клинику лучше будет обратиться за помощью. - Знаю, - коротко и горько усмехнулся тот, - сейчас ты считаешь, будто я спятил. Сошел с ума, верно? Не отвечай. Когда воспоминания вернутся - ты хотя бы не подумаешь, что болен. Завтра я буду тебя ждать. И поверь, - вздохнул Цижэнь, - нам будет о чем поговорить. Почему он не послушал дядю в тот день? Почему решил снова попытаться изменить то, что не меняется? Неужели эта чертова обречённая на смерть любовь так и останется единственной, которую он заслуживает? Та же старая ловушка - искренние слова, искренние улыбки, темные глаза с любимыми золотистыми искрами… Ловушка, в которую он попадается вновь и вновь. Сичэнь коротко выдохнул и аккуратно закрыл дверь в спальню. Холодный душ помог привести себя в порядок, хотя Ванцзи всё равно наверняка заметит его состояние - но Лань Хуань не чувствовал в себе сил притворяться ещё и перед братом. Только не перед ним. Брат никогда не осуждал его - хотя Сичэнь и видел, что А-Яо ему неприятен. Но Лань Ванзци ни разу не выказал этой неприязни открыто. Ни разу не сказал брату, что его выбор очевидно неудачен. Он точно не заслуживает лжи или притворства. - Брат, - коротко кивнул Ванцзи, проходя в коридор. - Ты пришел, - улыбнулся Сичэнь. - Проходи, я заварю чай. Несколько минут, проведенных на кухне, позволили Лань Сичэню полностью взять себя в руки. - Как ты? - в янтарных глазах брата отчётливо читалось беспокойство и сочувствие. Никакого осуждения. Никакой жалости. - Я… не знаю, - Сичэнь растерянно пожал плечами. - Эти дни как в тумане. Надо просто подождать. Просто немного подождать, наверное. Чтобы я… мог понять. - Мэн Яо - совсем не тот, кого стоит понимать, - тихо сказал Лань Чжань. - Я хотел ему верить. Хотел верить.. в нас, - Лань Сичэнь устало прикрыл веки. - Я ошибся. - Нет, - упрямо качнул головой Лань Чжань, - не ты. - Спасибо, - мягко улыбнулся Сичэнь, рассеянно ведя кончиками пальцев по ободку чашки. - Знаешь, я отложил все выступления на ближайший месяц. Думаешь, зря? - Собираешься весь месяц не выходить из дома? - нахмурился Лань Чжань. Сичэнь вспомнил бесконечные затворы - из жизни в жизнь, годами, которые постепенно складывались в столетия - и его передёрнуло. - Нет, - твердо сказал он. - Не в этот раз. И хватит обо мне. Я... буду в порядке. Лань Чжань кивнул, отпил чай. Он то и дело поглядывал на свой телефон, лежащий на столе, и Лань Сичэнь слегка удивился - прежде Ванцзи вообще мог не взять с собой мобильный. - Ждёшь звонка? - поинтересовался он. - Нет, - тут же ответил брат. Слишком быстро. Что-то тут было не так, но давить на Лань Чжаня было бессмысленной затеей - ещё с детства он лишь больше замыкался в себе, стоило ему ощутить внимание к собственной персоне. Поэтому Лань Сичэнь решил не торопить события. - Как дела с учебой? - он откинулся на спинку дивана, пристально изучая лицо брата. Сам Лань Чжань мог молчать сколько угодно - но всё же Лань Сичэнь знал его как никто, и сейчас мог с точностью сказать… Что-то сильно беспокоило брата - и ему очень хотелось понять, что же это могло быть. - Всё в порядке. На днях играем традиционный весенний концерт. - Я могу прийти? - мягко спросил Сичэнь. - Конечно, - пожал плечами Лань Чжань. - Буду рад. Телефон Лань Ванцзи звякнул сообщением - и тот мгновенно схватил его в руки. Пробежал глазами уведомление - и с коротким вздохом положил на место. - Так. Кто она? - не выдержал Сичэнь. - Она? - недоумевающе нахмурился Ванзци. - Та, от кого ты так ждёшь сообщения. - Я, - четко выговаривая слова, ответил брат, - ни от кого ничего не жду. - Ясно, - пробормотал Лань Хуань. Как он и думал. “Главное,” - мысленно просил он, прощаясь с братом спустя полчаса, - “не повторяй моих ошибок. Пусть хотя бы ты… будешь счастлив.” Разговор с братом не принес Лань Ванцзи желанного умиротворения - скорее наоборот, посеял внутри ещё больше сомнений. Глядя на осунувшееся, побледневшее лицо Лань Сичэня, он испытал не только очередной прилив ненависти к проклятому Мэн Яо, но и снова засомневался - а стоит ли доверять кому-то? Стоит ли впускать других в свою жизнь, если терять их так больно? Если это не вызывает ничего, кроме сожалений? Но, сидя в такси, он невольно перебирал в памяти их короткую странную дружбу с Вэй Ином - и не находил в себе ни следа сожаления о том, что они знакомы. О том, что так до странного легко впустил Вэй Ина в собственную жизнь. Хотя… впустил ли? Всё, что до он делал до этого дня - лишь отчаянно сопротивлялся тому, чтобы Вэй Ин стал кем-то большим, нежели случайным знакомым. Лань Чжань решительно достал телефон и набрал знакомый номер. Вэй Усянь устало прислонился головой к пыльному стеклу в поезде метро и закрыл глаза. Поездка домой окончательно вымотала его. Он не стал даже дожидаться возвращения дяди, не стал слушать уговоров сестры - распрощался, улыбаясь из последних сил, и почти выбежал прочь. Ему надо было подумать. Снова надо было хорошо подумать над всем этим. А ведь ещё полгода назад всё казалось таким простым и понятным! Он не сомневался, что сможет сделать всё, о чем мечтал; собирал игрой на флейте деньги, необходимые на давно задуманную поездку по провинциям; успел даже провести выставку, которая имела успех. И на которую не пришел никто из его семьи. Впрочем, на визит Цзян Чэна он и не рассчитывал - но думал, что придут хотя бы дядя и сестра. - Прости, А-Сянь, - виновато сказала сестра, которая позвонила тем же вечером. - Я приболела и не смогла прийти. - Почему ты не сказала мне, шицзе? - воскликнул он. На том конце трубки раздался шорох, что-то неразборчиво сказала А-Ли - и тут же раздался голос Цзян Чэна. - А толку тебе говорить? - зло прошипел он. - Как будто тебе есть дело до чего-то, что не касается твоего драгоценного рисования! - Я отложил бы выставку, - твердо ответил Вэй Усянь, сжимая кулак так, что ногти больно впились в ладонь. Он усилием воли сдержался, чтобы не нагрубить в ответ. Цзян Чэн… Он ведь не всерьез. Он же не может так думать на самом деле. - Ну конечно, - едко ответил названый брат, и тут же раздались короткие гудки. Вэй Усянь тогда едва удержал себя от желания запустить мобильником прямо в стену. Он терял все, что до сих пор составляло его жизнь - и сегодняшний визит это лишь подтвердил. Терял, судя по всему, окончательно и бесповоротно. Надежда на примирение окончательно угасла. И что ему теперь оставалось? Кто ему оставался? Кто, кроме с детства преданного ему Вэнь Нина? Пусть шицзе и уверяет его, что он поступает правильно - но стоит ли это "правильно" той глубокой грусти в её глазах? В их с Вэнь Нином комнате было пусто - и Усянь обессиленно завалился на кровать, уставившись в потолок. Не глядя, вытащил из заднего кармана джинсов севший мобильник, небрежно кинул на пол. Всё равно ему никто не станет звонить. Вместе с телефоном на пол спланировал смятый листок. Вэй Усянь с коротким вздохом развернул его, пару мгновений глядел на сделанный набросок. - Дорисую картину, - пробормотал он, вставая и подходя к мольберту, где стоял накрытый белой тканью холст, - отдам Лань Чжаню и всё. Он должен… вернуться. Должен вернуть всё то, что получил лишь благодаря своей семье. Благодаря дяде Фэнмяню, тётушке Юй, шицзе, Цзян Чэну. Вэй Усянь откинул тряпку и замер, глядя на рисунок. - Лань Чжань, - прошептал он, глядя в светлые глаза, - я ведь поступаю верно. Тогда почему мне так…больно?