Вчерашний черно-красный полдень.

      В камине мирно потрескивали поленья, звук которых заглушала музыка в Большом Зале, и призрачная бледность ложилась поверх странного сияния лиц всех присутствующих. Это был ежегодный Рождественский бал для старших курсов.       Разнообразный запах духов смешивался с запахом коктейлей, чая, горящей древесины и туманил сознание. Тела девушек и парней двигались в такт музыке, радуясь тому, что профессора уже ушли, и рассыпанные из хлопушки в честь начала бала блестки теперь разукрашивали чужие наряды и шерсть мешающегося под ногами рыжего кота. На полу местами стояли бокалы, на столах то исчезали, то снова появлялись кексы, украшенные ягодами, и разные напитки. Но иногда среди толпы появлялись телефоны, и тогда на экранах появлялись разные фотографии: Грэй Мерфи, пришедший на бал с Итаном Тейлором, Даниэль Хейз, появившаяся с Эмили Моррис, Доминика Адэрли под руку с Кэвином Уайтом и одетый сегодня в безупречно подходящий ему костюм Крис с уложенными волосами.       Однако никому из тех, кого фотографировали, не было до этого дела. Поэтому Грэй в черном костюме-тройке окружал своим вниманием и заботой когтевранца в белом костюме, что делало их похожими на инь и ян.             — Я несколько часов назад был в городе и купил два бифштекса и кексы, как ты любишь, с ягодами, — пытаясь говорить сквозь музыку, с улыбкой произнес брюнет, и его острые клыки сделали его похожим на вампира.       А Тейлор прекрасно его слышал, потому что невозможно было игнорировать острый взгляд черных глаз и волнующий бас, который заглушал все остальные звуки в зале. И если бы слизеринец выбрал сбежать вместе с Даниэль в актеры, то обязательно играл бы военачальников, деспотов, хулиганов и тех, кто мог очаровать или испугать зрителей.       Вместо этого, заметив чужое состояние, Итан вспомнил несколько бокалов алкоголя на голодный желудок, которые Мерфи выпил, чтобы не нервничать рядом с шатеном. И Тейлор, ласково убрав волосы с глаз Грэя кончиками пальцев, спросил:             — Ты вообще в порядке?             — Я слишком пьян для этого разговора, — с очаровательной улыбкой отозвался брюнет.             — Все равно, спасибо за эти покупки. Ты — мой герой, — шутки ради добавил Итан.             — Всегда мечтал заслужить такое звание от тебя.       На губах Мерфи заиграла слабая, почти ленивая улыбка, и когтевранец вдруг подумал, что в чужой привлекательности таилось что-то безжалостное.             — Знаешь, что я планирую после выпуска? — мечтательно продолжал Грэй, — Если это не слухи и мы с тобой действительно выпустимся в один год, то давай съедемся в городе в любой стране, в которой ты захочешь, и купим собаку.       Итан озадаченно посмотрел на слизеринца.             — После выпуска мне нужно будет работать, как и тебе. Придется оставлять пса одного.             — Если оставишь пса одного, то он будет выть, — сказал брюнет, — И я тоже.             — То есть как?             — А так, что если ты будешь оставлять нас по вечерам ради работы, то он будет ужасно лаять, а я, вместо того, чтобы его успокоить, присоединюсь и стану вопить во все горло. На следующий день соседи выставят нас за дверь дома, — продолжая улыбаться, отозвался Мерфи.             — У тебя есть другое предложение? — наигранно ворчливо фыркнув, поинтересовался шатен.             — Конечно. По вечерам я буду покупать нам что-нибудь поесть и научусь первоклассно готовить. Мы будем открывать окна, если на улице будет тепло, и спокойно ужинать все втроем, чтобы ты, я и собака могли немного привыкнуть к нашей новой жизни.       И Грэй, наверное, просто шутил, но вид у него был очень решительный.       А Луис стоял далеко в стороне и с замиранием сердца смотрел через толпу на то, как внезапно покрывались румянцем щеки шатена. Поправляя свои очки в тонкой оправе с обычными стеклами, пуффендуец невольно вспоминал, как все начиналось: просто однажды он увидел Тейлора в Большом Зале почти сразу после его перевода и решил, что постарается влюбиться в когтевранца без памяти. Да, завтра же и начнет. Вряд ли это займет много времени.       Но теперь блондин действительно был влюблен в Итана. Он любил его улыбку, его волосы, родинку в уголке по-лисьи вытянутых серебряных глаз, любил, как шатен иногда облизывает губы, прежде чем заговорить, любил, как звучит его смех, любил, как он выглядит, когда спит. И несмотря на то, что Тейлор никогда не отвечал ему взаимностью, Рид все равно любил его, потому что рядом с когтевранцем он чувствовал, словно все возможно.       Поэтому даже видя, как Итан влюбленно улыбается другому, Луис все еще был здесь и молча любил его. А в стороне чудили Хейз и Эмили.       Сидя в своих лучших нарядах на краю стола с едой и напитками, девушки пили чай и ели сахар. Даниэль чувствовала запах чего-то напоминающего ей фиточай и задумчиво продолжала грызть кусочки сахара, расфасованные в виде кубиков, а суетящаяся с ней рядом слизеринка подворовывала ягодные кексы.       Они казались сумасбродными, непредсказуемыми, «черными лебедями». Именно поэтому после освобождения Моррис из-под стражи авроров многие Призраки старались не попадаться ей на глаза. Потому что опасность слизеринки на свободе заключалась в том, что у нее было потрясающее чутье. Например, если бы все они были на корабле с незнакомыми людьми и тонули, то этот инстинкт подсказал бы Моррис, кто из пассажиров самый богатый — укажи он даже на незнакомца в пижаме — и именно ему она протянула бы последний, после своего, спасательный круг.       Это знали наблюдающие за ней сестры Мюрай, знал и стоящий рядом с ними Ли. И поэтому когда за их спиной вдруг раздался голос Каспера, Роззи неожиданно вздрогнула, пролив свой напиток на платье сестры.             — Где Форд? — спросил Хилл, игнорируя попытки Шелли оттереть пятно с собственного наряда.             — На танцполе, — тоже игнорируя сестер Мюрай, мрачно отозвался Хантэр, — В поисках старшекурсников, которые еще не догадываются, что они геи.       Но гриффиндорца на танцполе уже не было. Его вечно надеваемый золотой кулон-квадрат мелькнул в толпе и растворился вместе с темно-красным костюмом, идеально подходящим под светлые волосы Криса.       А Каспер знал, что Форд найдет его сам.       Подойдя к столу с напитками, еще недавно оккупированному блондинкой и Пересмешником, брюнет в черной рубашке поднял один из стаканов с вином. Мелодии вокруг сменялись друг за другом, но Хилл догадывался, что это происходит слишком быстро.       Равнодушно отставив недопитый бокал вина на стол, слизеринец было направился узнать, в чем причина такого резкого изменения музыки, как вдруг заметил рядом с собой высокую фигуру: Форд с безупречной укладкой смотрел на Каспера сверху вниз и держал в руках недавно оставленный брюнетом напиток.             — Думаю, этот бокал мой, — слегка наклонив голову в бок, спокойно произнес Хилл.       Форд, хитро улыбнувшись, промурлыкал в ответ:             — О, я абсолютно в этом уверен.       Пряча усмешку за прозрачным стеклом и темно-красной, почти как его костюм, напитком, гриффиндорец делал глотки чужого вина, позволяя Касперу из любопытства цепляться взглядом за свой двигающийся кадык. В конце концов, это был их первый поцелуй, хоть и косвенный.       Под внимательный взгляд опустошив бокал, Форд поставил его в сторону и, слизав капли вина с собственной нижней губы, вдруг зачем-то произнес:             — На улице достаточно тепло для зимы, несмотря на засыпавший все снег. Когда я был там сегодня утром, то вдруг вспомнил, как пару лет назад ты говорил, что твоя любимая пора года — лето.             — Это все в прошлом, — коротко отозвался Хилл.       Наверное, Крис даже не догадывался, что задел брюнета за живое. Теплое, солнечное лето действительно согревало всегда, когда брюнета не могли согреть другие. Но теперь все это было в прошлом, и слизеринец больше ночных кошмаров боялся только своих счастливых воспоминаний, ведь они (о ужас) заставляли его что-то чувствовать.       А Форд не отставал. Крутясь вокруг Каспера, словно голодный до ласки кот, блондин одним своим поведением отвечал на вопрос, почему молодых парней в Европе раньше называли «котами».             — Вижу, ты сегодня особенно ждешь моего внимания, — едва заметно приподнял уголки губ в усмешке Хилл.             — Редко получается словить тебя без сопровождения твоего телохранителя-брата, — отшучивался гриффиндорец, — Но, раз я так очевиден, хочешь узнать, каким вижу тебя я?             — И каким же?             — Обнаженным, — наклонившись к чужому уху, ласково прошептал Крис, — Обнаженным и сумрачным. Ты лежишь и внимательно рассматриваешь себя в зеркале. Вижу тебя одного, всегда одного.       Хилл хотел что-то ответить, но внезапно музыка прекратилась. Наступил перерыв, и студентки с разных факультетов окружили стол с едой вместе с парнями, уплетая за обе щеки ягодные кексы с сахарной пудрой и заодно задавая Касперу слишком одинаковые вопросы:             — Каспер, а как у тебя получается так хорошо учиться?             — Твоя кожа такая бледная, но такая красивая и гладкая! Секрет этого в недосыпе из-за учебы?             — А экзамены? Неужели там правда невозможно списать, и ты так идеально сдал их сам?       Вопросы сыпались на слизеринца со всех сторон и Форд, оттесняемый людьми в толпу собственных поклонниц, не мог никак этому противостоять. Но Хилла это ничуть не беспокоило: он стоял в центре зала и отвечал на вопросы подходящих к нему студентов с благосклонной улыбкой епископа, дарующего отпущение грехов. А бокал с шампанским в руке Доминики слабо подрагивал от злости, потому что она помнила, как всего несколько дней назад этот брюнет отправил Алису в психиатрическую больницу ее матери во Франции.       Это было невыносимо. То, как взрослые закрывали глаза на очевидное, предпочитая играть в незнание, пока вокруг умирали ровесники когтевранки. Подростки исчезали, словно проигрываемые фигуры с шахматной доски, и финала этой игры не предвиделось. Смерть Моны, на похороны которой не пришли даже ее собственные родители, истерзанная семья Лаберт, сведенная с ума Янг… Адэрли словно стояла в центре одной гигантской головоломки, пока краски этого места впитывались в ее кровь.       Очередной бокал дрогнул в чужой руке, едва не проливая напиток внутри себя, и исчез за чужими пухлыми губами. Казалось, что для полного спокойствия когтевранке нужна добавка, но к напиткам пока что было не пробраться, поэтому Доминика с силой сжимала челюсть и терпела, пытаясь не нервничать, хотя еще полчаса назад ей хотелось кричать.       Но таблетки вперемешку с зельями и алкоголем постепенно начинали действовать, раскручивая образовавшийся в желудке брюнетки узел. В результате от Адэрли исходил слабый аммиачный аромат алкоголя, но пьяной она не казалась. Вся смесь того, что смешивать было нельзя, медленно погружала ее в стеклянную толщу спокойствия. И струйки дыма поднимались от откуда-то взявшейся в худой руке сигареты, огонек которой находился в опасной близости от пальцев. Пожалуй, Доминику сейчас даже можно было бы принять за наркоманку, не будь ее нынешнее состояние почти полной копией привычной манеры держаться.       И даже Гамильтон, заслуженный директор школы Хогвартс, появившийся за один вечер в этом зале несколько десятков раз, не заметил ни одного из «десяти признаков близкого нервного срыва» ни у кого из Призраков.             — Доминика? — внезапно раздался знакомый голос со стороны, — До, ты слышишь меня?       Когтевранка, с трудом повернув голову в сторону, уставилась на появившегося рядом Кэвина пустым затуманенным взглядом.             — До, послушай, пожалуйста… — аккуратно продолжал пуффендуец, — Здесь нельзя курить. Если сейчас сюда зайдет директор или профессор Коулман, то…             — Хочешь выйти? — спокойно перебив чужую речь, спросила брюнетка, туша непонятно как оказавшуюся у нее в руках сигарету о дно своего бокала с недопитым шампанским, — Мне нужен свежий воздух.       Но Уайт видел, что дела были намного хуже, и оказался прав: стоило ему вывести Адэрли на широкую лестницу за дверями Большого Зала, как вдруг выдержка когтевранки треснула. Вцепившись обеими руками в ближайшие перила, Доминика пыталась дышать и зачарованно наблюдала, как несуществующая вода из Черного озера течет, затапливая этажи замка, вскипая и пенясь, над гладкими отполированными плитами, и думала о том, каково было Моне упасть и раскроить о них голову: зловещий хруст, внезапная слабость и красные мраморные прожилки, разбегающиеся в воде.       А рядом снова был только Кэвин. Сняв свой белый пиджак, он аккуратно повесил его на чужие обнаженные из-за платья худые плечи. Доминика, не до конца понимая, что делает, сразу же вцепилась в чужую одежду своими тонкими пальцами, натягивая как можно больше на себя и закутываясь в нее, как в свой последний шанс на спасение. Отпустив перила, когтевранка по-прежнему дрожала то ли от холода, то ли от узла из нервов на дне желудка, и по ее безэмоциональному лицу текли слезы.       И Уайт понимал, что нужно делать, без слов. Отвернув Адэрли от лестницы, он аккуратно прижимал ее к себе, пытаясь согреть и успокоить, пока когтевранка, уткнувшись в чужую шею, тихо шептала:             — Я устала… Я так, черт возьми, устала…       И Кэвин, тихо шепча в ответ «Я знаю, все будет в порядке», едва ощутимо целовал ее в висок, словно брошенного всеми ребенка.       Он не был влюблен в эту временами хрупкую когтевранку, и она тоже не искала в нем ничего больше, чем дружба. Но Уайт видел за маской собранности и таблеток то, на что предпочли закрыть глаза все остальные, и Доминика была благодарна ему за это.       В тот день, когда она столкнула Мону в Черное озеро, Адэрли смутно, но помнила, что отправилась именно к Кэвину. Промокшая под дождем, когтевранка появилась на пороге гостинной Пуффендуя, застав там Уайта, никогда не ложившегося слишком рано, и заставила его удивленно раскрыть глаза. Из-за мокрой одежды и потекшего макияжа не сложно было догадаться, что этот вечер прошел у Доминики ужасно. Возможно, увидь ее в тот день кто-то другой, и она бы напугала этого человека до смерти. Возможно, буквально.       Но Уайт не спросил ни слова. Высушив ее одежду и волосы заклятьями, пуффендуец помог Адэрли заснуть на своей собственной постели, уйдя ночевать на диван в гостиной. Он был хорошим другом и делал для Доминики все и даже больше… А за углом коридора тем временем стоял Хантэр, и его сжатые в глухом раздраженном рычании челюсти показывали такие же белые, как и сжатые сейчас от ненависти кулаки, зубы.