Вчерашний черно-красный полдень.

      Закончился октябрь, и его завершением стал черно-красный полдень, плавно перетекающий в вечер.       Весь Хогвартс напоминал огромный кукольный домик, а они — разодетые в костюмы студенты, — были в нем не большим, чем тряпками, набитыми ватой, которых заставили играть свою роль. И сейчас, на несколько минут отойдя от стола к приоткрытому окну и сжимая в руке стакан с чем-то цитрусовым и пряным, Адэрли ощущала это особенно остро.       Это был Хэллоуин. Для профессоров — повод показать неизменность традиций в те времена, когда некоторые подростки по-прежнему тешут себя надеждой о появлении нового Темного Лорда (и в те времена, когда Наследник уже собирает своих Призраков), для студентов — отвлечься от почти постоянного ощущения тоски, преследования и мрака, которые бесплатно дарили «охраняющие» Хогвартс дементоры.       Как говорил Кэвин, каждый месяц присутствие стражей Азкабана (напоминающих недоразложившиеся тела, замотанные в старые тряпки) загоняло в больничное крыло десятки особо чувствительных студентов, ощущающих их присутствие повсюду. Как говорил Аарон Адэрли, все это было разбушевавшейся фантазией подростков.       Но сегодня был Хэллоуин. Студенты сидели в полумраке в окружении напитков и подсвеченных магией цветов, взглядами оценивали костюм каждого, кого участливые профессора с радостью загоняли с Большой Зал для «участия в празднике» и «сплочения коллектива», и Доминика с Кэвином не сразу заметили, как стали частью этого маскарада.             — Они все здесь в масках, — шепотом (таким, что было не понятно, говорил ли Уайт это когтевранке или себе) произнес блондин, и Адэрли, осмотревшись, с удивлением заметила, что на собравшихся не было ни одной маски, кроме той, что люди давно начали называть «лицом».       По глупой случайности (по имени «сестры Мюрай»), Кэвин и Доминика тоже были в костюмах. Уайт, с платиновыми волосами и сверкающим золотом пиджаке, был в роли «солнца», а брюнетка в длинном, развивающемся при ходьбе (словно тонкая штора на ветру) белом платье была в роли «трагедии».             — Без костюмов в Большой Зал нельзя, — отзеркаливая улыбки друг друга, улыбались близнецы, — Но и мимо Зала мы вас не пустим.       А после, движением волшебной палочки, трансфигурировали попавшиеся под руку вещи в новую одежду, сразу застывавшую на теле студентов. Например, костюм Кэвина был сделан из лежащего на полу уроненного ломтика апельсина, а костюм Доминики — из испачканной виноградным соком белой скатерти, услужливо выносимой из зала студентами-волонтерами.       На белоснежном платье Адэрли расплывались кроваво-красные, похожие на разводы крови, узоры. Проклиная открытые плечи и руки (а так же добровольно-принудительное присутствие на празднике), когтевранка ковыряла на тарелке несчастные зеленые пельмени из шпината и вместе с не проронившем сегодня ни слова Уайтом молча рассматривала находящихся в зале гостей.       В стороне, ближе к бару, окруженный толпой студенток стоял Крис. Сегодня рядом с ним не было ни Эмили с «я хочу ее ударить» (относящимся к Алисе), ни Дани с аккуратным «успокойся…». Поэтому Форд не мог к ним повернуться и с улыбкой произнести заветное «сделай это», обращенное обычно к Моррис.       Крис просто стоял, позволяя очередной девушке с намеком касаться своего плеча ладошкой, и напоминал стройного кота, растянувшегося под солнечными лучами. Движения его были расслабленными и словно не несли в себе угрозы, взгляд — мягкий и хитрый, внимательный, изучающий.       В своем хэллоуинском костюме вампира он выглядел настолько миролюбиво и дружелюбно, насколько это вообще было возможно для человека, но Доминика догадывалась, что это все ложь. Ведь всего два часа назад Крис, сидя в Выручай-комнате, соглашался с планом убийства, а Адэрли ничего об этом не знала.       Рядом с гриффиндорцем, пытаясь отгонять конкуренток ненавидящим взглядом исподлобья, в старомодном розовом платье с жемчужным ожерельем на шее стояла Алиса.       Сегодня она вырядилась в куклу Барби, как если бы та жила в Англии в эпоху девятнадцатого века, и это было так предсказуемо, что когтевранка не могла сдержать усмешки.       Адэрли не хотела гадать о том, какое впечатление хотела произвести слизеринка своим декольте и оголенными ключицами. Но в руках обнимающего ее со спины Форда Янг напоминала всего лишь надутый шар розовой жвачки, который вот-вот лопнет из-за пренебрежительного отношения к себе.       Где-то за окнами светила белоснежная полная луна. Студенты, раньше устраивающие в Хэллоуин пакости, теперь толпились в Большом Зале между столами и делали то же, что в обычные дни — обсуждали друг друга. И от этого шепота и переговоров брюнетке становилось не по себе.       Внезапно До почувствовала, как сидящий рядом Кэвин — просто не зная, как еще поддержать подругу, — взял в свою ладонь ее руку, осторожно поглаживая большим пальцем костяшки. Он наклонился, шепча банальное «если нужна помощь, то я рядом», а Адэрли почувствовала себя должной: словно это она была виновата в том, что Уайт вступил вслед за ней в Призраки Прошлого.       Возле входа в Большой Зал, опираясь плечом о стену и все еще чувствуя свою разбитую брюнеткой губу, за пуффендуйцем и когтевранкой наблюдал Хантэр. Он думал, как намеком признаться Адэрли в том, что сегодня по его вине все Призраки пересекут точку невозврата, но не хотел отчитываться или оправдываться. А заметив чужое соприкосновение, поспешил к образовавшейся компании. Ли смертельно ревновал эту девушку.       Слизеринец, которого сестры Мюрай пропустили в Большой Зал и в повседневной одежде, обошел стол и сел рядом с брюнеткой, по другую ее сторону.       Доминика даже не взглянула на него. Шатен не выдержал и, игнорируя сидящего с другой стороны от Адэрли Уайта, заговорил первым:             — Слышал, вчера в гостиной Гриффиндора сошла с ума Лаберт.             — Это слухи, — вместо брюнетки отозвался Кэвин, — Милли просто приснился кошмар.             — Я не тебя спрашивал, — огрызнулся Хантэр и, дождавшись, когда блондин замолчит, продолжил: — Она попросила Гамильтона ускорить начало ее работы в «Ежедневном пророке», списав этот кошмар на волнение из-за полученной должности.             — К чему ты клонишь? — заметив чужие намеки, наконец поинтересовалась До.             — К обету, который Каспер дал Янг. Вам не кажется странным, что в своем сне Лаберт видела возможные проблемы из-за этой работы?             — Будь тише, — посоветовала когтевранка, — Если в этом Зале вдруг окажется Майкл Хилл, то он скорее убьет тебя, чем позволит тайне о существовании Призраков Прошлого перестать быть тайной.             — Я сын действующего Министра Магии Великобритании, — попытался защититься Хантэр.             — И что? — скучающе протянула Доминика, — Да будь ты хоть самим Грэем Мерфи, Майкл все равно бы тебя не пощадил.       Раздался звон бокалов. Крис произнес какой-то тост, и за столами послышались громкие аплодисменты.       А Хантэр, еще минуту назад сидевший рядом, исчез словно по команде, как будто его здесь никогда и не было: так и не решившись сказать Доминике главное.       Адэрли, не знающая, как еще отвлечься от сковывающего тела напряжения, стаканами глотала кислый тоник со льдом и дольками грейпфрута, которые вежливо подавал ей Кэвин.       Казалось, что сейчас весь Хогвартс напоминал тесный чердак с одним единственным окном, которым была дверь на выход из Зала. И Доминика, сколько бы не старалась, не могла отсюда сбежать: теперь, после выходки сестер Мюрай с костюмами, это приравнивалось бы к отрицательному отзыву о празднике, который До так хотела оставить.       Но еще больше Адэрли хотела, чтобы сейчас произошло хоть что-нибудь, что позволило бы ей отсюда уйти. А вместо этого она еще больше замерзала, едва заметно потирая свободной рукой собственные плечи, и с удивлением чувствовала, как температура во всем замке почему-то продолжает опускаться к нулю.       Внезапно в Большом Зале погасли заколдованные на потолке и столах свечи. Доминика, машинально поднявшись вместе с Кэвином из-за стола, хотела достать палочку, чтобы вернуть в помещение свет, но вспомнила, что ее, как и всех гостей, палочку забрали на входе в Зал, «чтобы не давать повод магическим дуэлям».       Дым от погасших свечей теперь горьким туманом застилал потолок, в окна светила луна, и все молчащие и ожидающие исправления неудобств студенты ждали, когда им наконец решаться помочь организаторы. В абсолютной тишине раздался полный презрения голос Алисы:             — Боже, что сложного в том, чтобы зажечь нам свечи, раз уже забрали наши палочки? Кто-нибудь, идите и потребуйте вернуть нам свет, иначе я здесь не останусь.       Адэрли хотела съязвить «обещаешь?», но сдержалась. Выслушивать в полутьме истерику Янг не было тем, что могло бы принести радость или удовольствие. Вместо этого на Большой Зал накатывала необъяснимая тоска, и начинающая замерзать Доминика вышла из-за стола, направляясь к дверям Зала с намерением вернуть свои вещи и уйти.       Внезапно по щеке когтевранки скатилась одинокая слеза, и Адэрли поняла причину всего происходящего только тогда, когда, выйдя на коридор, заметила, что пол за углом начал покрываться тонкой коркой льда.       Дальше сработали привычки. Не до конца веря в происходящее, когтевранка запустила руку в коробку с бесчисленным количеством волшебных палочек и, нащупав свою, выставила руку вперед, уже готовясь произнести заклинание. А из-за угла, заставляя Адэрли еще больше сомневаться в происходящем, показалась обтянутый ободранной тканью кусок мяса с когтистыми руками.       Это был кошмар наяву.       Дементор приближался, а Доминика так и продолжала стоять, просто вытянув перед собой палочку. Она знала заклятье, умела его произносить, но сейчас в голове не было ни одного счастливого воспоминания.       В ушах резким ударом раздался стук выпавшей из руки палочки. Адэрли прижалась спиной к двери, чувствуя полуобморочное состояние, и со всей уходящей силы схватилась рукой за открытую дверь.       Оставшиеся в Зале студенты, заметив дементора, кричали, не имея возможности защититься из-за забранных палочек, а Доминика медленно сползала по стене, погружаясь в свой персональный Ад.       Вот воспоминание, в котором когтевранке всего десять. Она стоит перед отцом и выслушивает что-то о том, что даже на детском празднике и конкурсе ей стоило быть лучшей, и что теперь такая долгожданная награда достанется другому ребенку.       На ее глазах слезы, праздник испорчен, а в еще маленькой душе появляется первая жгучая ненависть ко всем, кто делает хоть что-нибудь лучше ее.       Вот воспоминание, в котором ей четырнадцать. Под ногами коньки и тонкий лед, а подо льдом — тридцатиметровая глубина одной сплошной темноты, в которую Доминика грозит погрузиться при малейшем неправильном движении.       Напротив, шагах в пятнадцати, на середине озера стоит Аарон. Он зовет дочь, крича что-то вроде «В мракоборцы берут не за трусость, Адэрли!», а брюнетка внезапно вспоминает, что отец никогда не звал ее «До» или хотя бы «Доминика».       Она спешит и делает неверный шаг, уже в следующую секунду погружаясь под проломившийся лед и надеясь остаться там навечно. Спасает мать. Конечно, она ведь всегда была на ее стороне (кроме тех раз, когда конфликт случался уже между ними).       Воспоминания сменяются друг за другом, и в какой-то момент Адэрли слышит собственные крики, которые всегда прячутся в комнате за заглушающими чарами, и видит страницу учебника Истории магии. На ней печатными буквами отпечатана навсегда запомнившаяся фраза:             «Гарри Поттер, Мальчик-который-выжил, вызывал Патронус с помощью счастливых воспоминаний о детстве и родителях.»       А она, До Адэрли, боялась своих семейных воспоминаний больше, чем чего-либо еще.       Внезапно, словно сквозь слой воды, брюнетка услышала Кэвина, колдующего Патронус, и почувствовала, как пуффендуец погружает ее в свои объятия, отворачивая к дементору спиной.       Уайт, чувствуя чужие руки на своей спине, продолжил ладонью прижимать голову девушки к своему плечу, стараясь защитить Доминику от всего, от чего только возможно.       Когтевранка, впервые позволяя себе эмоции при ком-то, все еще не отойдя от воспоминаний глотала слезы на плече у друга. А дементор, выбив остатками своего тела окно, теперь летал где-то за стенами замка, пока на верхних этажах слышались чужие крики.       Попытавшаяся сбежать в суматохе Янг теперь стояла на лестнице и, что есть силы, кричала на весь замок одно:             — Защитный купол разрушен, в Хогвартсе стражи Азкабана!       Доминику и Кэвина оббегали студенты. Все пытались найти свои палочки, спрятаться или защититься. И только Крис, теперь казавшийся настороженно-серьезным, спокойно стоял в полутьме с бокалом глинтвейна и что-то говорил сам себе, словно общался через объединяющие сознание чары.       Подтверждая догадки быстро успокаивающейся Адэрли, Форд, оставив напиток, бросился в самую гущу событий, стоило на коридорах появиться профессорам.       Мелькали тени, слышались заклятья, виднелись вспышки колдовства. Профессора защищали учеников, и на этом этаже Доминика четко видела профессора по Трансфигурации Хьюго Оуэна и профессора по Заклинаниям Мэй Осборн, голубоглазую ведьму тридцати лет с нежно-розовыми, переходящими в белый цвет кончиками коротких прямых волос.       Она с привычным сосредоточенным лицом бросала заклятья и щитовые чары на студентов, сжимая пухлые губы в тонкую полоску. Сейчас она колдовала так же старательно, как и на уроках, и До помнила: профессор по Заклинаниям была права, когда говорила, что ее предмет может однажды спасти им жизнь.       Дементоры исчезали, постепенно выгоняемые за пределы замка профессорами и студентами вроде Мерфи, а коридоры продолжали шуметь.       На одном из этажей, возле которого собрались люди, виднелась огромная и вязкая лужа крови. Она расплывалась и пачкала их обувь, но пришедшие на шум Доминика, Кэвин, Крис, Алиса и сестры Мюрай не могли сдвинуться с места.       Они смотрели на изуродованный труп Милли Лаберт, окруженный толпой студентов, и с проглоченным отрицанием смотрели на стоящего возле тела гриффиндорки Хантэра.       Ли докуривал вторую сигарету, позволяя осыпающемуся пеплу медленно тонуть в луже чужой крови, и смотрел только на Доминику, которая почему-то по-прежнему держала в своей ладони руку Кэвина.       А Адэрли по одному только взгляду серых глаз знала, что Лаберт убил именно он.