Мистер Драма и Мистер Тишина

      Хёнджин трясёт мокрыми волосами в тщетной попытке хоть немного подсохнуть, но дело в том, что влага везде — и пот, и вода, разбрызгиваемая ими из бутылок на концерте — стекают по лицу, шее и даже груди. Он ёжится, ускоряясь, чтобы успеть занять козырное место под солнцем — самый удобный диванчик в гримёрке, пока остальные мемберы уставшие, но радостные плетутся позади. Он улавливает их поддерживающие похлопывания по плечам, звонкий смех Джисона, запрыгнувшего на спину Чанбина, улыбки Чонина и Феликса, нарочито ворчащего Сынмина, которого задела человеческая многоручка первых двух, умиротворённое выражение на лице Чана... во всём этом Хёнджин тонет, падая на горизонтальную поверхность.       Он прикрывает глаза, с трепещущими ресницами, с затаённым знанием ожидая одного-единственного, которого не успел выцепить, потому что Минхо шёл позади, как завсегдатый сталкер, как его собственная тень. Старший и минуты не даёт ему отдохнуть, как заваливается сверху. Его дыхание опаляет оголённое плечо крупно вздрогнувшего Хёнджина, руки сталкиваются, падая четырьмя плетьми по бокам от их тел.       Оторопелый взгляд выхватывает его взъерошенные волосы, покрытый испариной лоб, каплю пота над верхней губой, лихородачное дыхание. Кислородом после концерта насытиться порой кажется невозможным, он кружит голову не хуже алкоголя, но эти ощущения — Хёнджин уверен — никто из них бы ни на что другое не променял. Чувство хорошо проделанной работы, приятную усталость в каждой клеточке тела, почти оглушённое сознание от крика толпы, подпевающей им в унисон, бескомпромисную любовь фанатов... и чувство принадлежности при одном брошенном взгляде на других семерых — на их семью.       — Я липкий, хён, — виновато тянет Хёнджин, ощущая терпкий запах пота. Кончики ушей горят огнём.       — И что? — невозмутимо бубнит Минхо, ни капли не впечатлённый, куда-то ему в плечо, а потом бодает его своей макушкой, вынуждая поднять подбородок, и трётся головой об подставленное горло. Мокро, остро, настырно. — Я тоже.       — Ну, хватит, — хнычет Хёнджин, принимая попытки вырваться, хватает его за плечи, но тот давит всем весом, лишая и воздуха, и остатков сил, и всякой воли. Диван под ними существенно продавливается. — Щекотно же! Минхо-я...       — Нарываешься, Хёнджин-а... — предупрежающий шёпот вызывает стаю мурашек, ползущих по спине.       — Чего ты вообще на меня залез, а?       Хёнджин не жалуется, на самом деле, ворчит чисто для проформы, потому что ловит косые, но знающие взгляды проходящего мимо стаффа, и как будто бы перенимает на себя роль старшего, журящего младшего за несоблюдение весьма условной субординации. Но с таким Минхо, без остатка вжимающимся в него всем телом, фантомно вибрирующим от поднятой на сцене стихии, сносящей всё подчистую, хочется проспать вот так трое суток кряду. И плевать даже на то, что они взмыленные, в одежде и с мейком.       — Забыл, что ли? Ты — моя кровать. Мягкая такая, податливая...       — С ума сошёл? Какая я тебе кровать?       — Ну ты оглох, что ли? — Минхо поднимает голову, устанавливая зрительный контакт. Глаза большущие, губы ворчливо вздёрнутые, готовые прочитать ему лекцию. Хёнджин плывёт, стараясь моргать как среднестатистический человек. Не слишком часто, но и не слишком редко. Получается, честно говоря, отстойно. — Я же сказал. Мягкая, податливая, бесконечно ворчащая по поводу и без...       Смех переливается между ними рвано, по касательной, под конец съезжая то ли в хихикающий, то ли в хрипящий. Так недолго и животы надорвать. Щёки уже болят. На сцене они объединились, снова стали партнёрами по преступлению, и внаглую обливали водой других мемберов, шепчась и переговариваясь, как настоящие подельники. Друг друга не трогали. Может, поэтому сейчас Минхо компенсирует отсутствие тактильного взаимодействия, не отлипая от него. Вообще-то они хорошо поработали, из них вышла замечательная команда. Подлая и наглая, но команда. Местное ОПГ.       Они прикрывают глаза синхронно, продолжая сотрясаться от смеха. Всё остаточное напряжение уходит наружу вместе с ним, остаётся только сладкая нега в ватных ногах. Левую руку Хёнджин закидывает на спину Минхо, придерживая, чтобы тот не навернулся. А потом старшего, как будто током прошибает насквозь, и он кричит во всеуслышание, пока всё в Хёнджине срывается — и страдающий от нарастающего звука слух, и бешено колотящееся сердце, и дыхание. Тёплая вода стекает и на него тоже. Он резко распахивает глаза, часто моргая и пытаясь понять, что стряслось. Над ними возвышается шесть безумно гордых своей выходкой физиономий. Сынмин удерживает в своих руках ведро, вода из которого сейчас впитывается в одежду подрывающегося Минхо. Хёнджин инстинктивно тянет того на себя, встречая сразу несколько недоумевающих взглядов и один раздраженный от старшего.       — Чё ты его защищаешь, а? — потом Минхо оборачивается, цедит сквозь стиснутые зубы уже смеющемуся Киму. — Сынмин-а, даю фору в пять секунд. Дальше за себя не ручаюсь.       — Мне кажется, сейчас ты, хён, не в самом выгодном положении для того, чтобы диктовать условия, — хихикает Чонин, задыхаясь от смеха. Феликс, достигший ультразвука, впечатывается лбом в плечо содрогающегося рядом Чанбина.       — Я бы ещё подчеркнул то, какое это дискредитирующее положение, — смахнув выступившие в уголках глаз слёзы, хохочет Со, однако перехватывает послание в виде убийственного взгляда от заходящегося в бешенстве Минхо и торопливо добавляет, — но помедлю с утверждениями.       — Со-трус-Чанбин, — подначивает его Сынмин с триумфальной улыбкой.       — Официальное заявление! — Минхо делает ещё одну неуклюжую попытку вырваться из крепкой хватки младшего, но только смешно взбрыкивает ногой, тянущейся к Сынмину, и заряжает локтем Хёнджину под рёбра. Он шипит от боли, но на брошенный из-под мокрой чёлки извиняющийся взгляд старшего, сглаживающего укол злости, может только пробурчать что-то тихое и невразумительное. — Ухожу из музыкальной индустрии и занимаю должность личного палача Ким Сынмина.       — Ну вы же не думали, что ваша парная выходка с водой так просто всеми забудется? — сложив руки на груди, деловито пытается выяснить Джисон. Светится, как софит. Аж смотреть противно. Стоит сухой и довольный устроенным зрелищем. Под стать всем остальным.       — Шкодничали вместе, наказание тоже вместе принимаете, — по-хозяйски закинув руку на плечи Хана, солидарничает с ним Чан с блуждающей на губах улыбкой, неприлично широкой и кровожадной для лидера. — И в горе, и в радости, как говорится.       Минхо звереет, а Хёнджин расплывается в смущённой улыбке. Их с Минхо уши горят пламенем. Самое время провалиться под землю.