Мистер Драма и Мистер Тишина

      Едва продрав глаза, Минхо ощущает, как тяжесть ещё не начавшегося дня наваливается на него со всего маху. Из комнаты Джисона доносятся отчётливые, но тщетные попытки дотянуться до трезвонящего на всё общежитие будильника на телефоне. Подавив раздраженный вздох, он пялится в потолок ещё парочку секунд в жалкой попытке оттянуть пробуждение, но затем зло откидывает одеяло, натягивает готовую с вечера одежду и тащится в ванную, пока борьба Хана набирает обороты — что-то с характерным звуком падает на пол. Минхо, усмехаясь, надеется, что это не он сам.       Холодный душ с утра не отрезвляет, а лишь распаляет сидящее внутри беспричинное недовольство. Минхо три раза подавляет желание побиться лбом о кафель, лишь бы не выходить за пределы комнаты, лишь бы не вступать в контакт с людьми, лишь бы урвать момент наедине с собственными, сейчас беспорядочно мельтешащими мыслями. Такие дни он ненавидит особенно сильно. Они окрашены в сгущающийся серый, они обволакивают так, что не содрать с себя это противное ощущение неправильности, они отвратительные по умолчанию.       Может, дело в том, что вчерашнее расписание закончилось глубокой ночью, и он не проспал достаточно, чтобы не чувствовать себя настолько подавленным. Может, в том, с какой силой бьются в черепной коробке оглушительные мысли разной степени паршивости последние несколько лет. Может... Минхо закручивает кран. Стоит так, со стекающими по телу каплями воды, ещё несколько минут и, уже вытираясь, слышит посторонний шум, доносящийся из коридора. Голоса двоятся. Он не собирается недооценивать вокальные способности Хана, но уверен, что говорить сразу тремя голосами Джисон точно не умеет.       Перекинув через шею полотенце, Минхо выходит в становящуюся тесной кухню. Там, за столом обнаруживается уже что-то поедающий Чанбин, а по правую от него руку Хёнджин — немного заспанный, местами опухший, но бодрый. Правда, моргающий изредка, над чем-то задумавшийся. Минхо же, не проронив ни слова, застревает на низких вибрациях — глаза едва открываются, чёлка свисает по обе стороны ото лба, с волос капает, а где-то внутри карминовыми всполохами мерцает раздражение на любой чужой вздох, движение или нарочный выпад. На последнее, впрочем, решается только Со, ни капли не помятый. Это ещё сильнее бесит. Вот бесит и всё. Почему все вокруг до безумия и зубного скрежета выспавшиеся?       — Хён, не с той ноги встал?       Хочется рявкнуть что-то, но он благоразумно отмалчивается — знает, что заденет словами, испортит всем настроение, придёт с повинной головой прежде, чем с пустяковой склоки пройдёт час, но затем будет остаток дня жалеть, что вообще втянул кого-то в свой хандрящий водоворот.       — Не трогайте его с утра, целее будете, — под нос себе бормочет Джисон, широко зевая. Он деловито включает кофемашину, подгоняя её притопывающей в нетерпении ногой.       Хёнджин и Чанбин, громко отхлёбывающие из кружек, ощущаются как два гвоздя, которые забиваются в крышку гроба. Минхо как можно аккуратнее берёт кружку с мойки и несколько долгих секунд тупо пялится на неё, никак не способный смириться с тем, что видит — под пальцами абсолютно точно не его кружка.       — Что за?.. — вылетает залпом изо рта. Почти с пеной. Он резко оборачивается, находя пропажу притулившейся в длинных, унизанных кольцами пальцах Хёнджина, растерянно моргающего под его немигающими глазами.       — Ой, извини, хён. Я сейчас помою.       — Забей.       Минхо разворачивается на пятках, уносится восвояси, игнорируя все до одного оклика, летящих в спину. Дверью не хлопает, но всё внутри рвётся наискосок, чтобы вот так по-детски сорвать злость. Дышит через нос, пока голова кружится от того, сколько негатива в нём засело, как он распространяется, впрыскиваясь в кровь, словно парализующий ЦНС яд, и пытается собрать остатки самообладания по кускам. Их надо сшить вместе, а затем пришить к себе намертво. Ему почти двадцать шесть, он давно зрелый, так к чему подобные закидоны? Что, чёрт возьми, с ним вообще приходит?       — Ты устал, хён, — тихий голос последовавшего за ним Хёнджина щекочет шею, заползает в ухо треклятой стружкой факта, вызывая стаю мурашек. Волоски на руках встают дыбом, и Минхо ведёт плечом, пытаясь избавиться от ощущения чужого тепла на коже. Хёнджин его не касается в физическом плане, но в ином — парадоксально касается всегда. — Ты хоть спал сегодня?       Дверь Хёнджин закрывает с мягким щелчком, и они один на один оказываются внутри комнаты, всё ещё лишенной любого источника света — шторы плотно задёрнуты, гирлянда в спящем режиме.       — Если два часа считаются за сон, то да, я спал. Досплю положенное в самолёте. Ты-то чего подорвался такую рань? Спал бы.       Минхо нервно передёргивает плечами, не собираясь давать Хвану возможность заострить внимание на вещах, которые не хочется обсуждать, и принимается проверять, всё ли собрал. На ощупь, по наитию. В конце концов, не так уж и темно. Глаза, уже привыкшие, выхватывают всё, что нужно, и раскрытый чемодан, и зарядку для телефона, и...       — Вас хотел проводить, — бормочет он, прислонившись спиной к двери и наблюдая за ним из-под опущенных ресниц.       — У вас с Ёнбоком же завтра рейс. Соскучиться не успеете.       — А вдруг успею? — возмущённо бурча, интересуется он.       Застёгивая дорожную сумку, Минхо бесцветно хмыкает и отводит в сторону одну из шторок, не меняя положения. Приглушённый серыми перистыми облаками наружный свет половинит комнату. Тихие шаги Хёнджина тонут во взрыве смеха, ошмётками прилипающего к той стороне двери. Кажется, Чанбин и Джисон смотрят что-то в тиктоке. Смутно знакомая аудиодорожка идёт по кругу как минимум три раза подряд.       — Ты кое-что забыл, — оповещают его. Минхо, кряхтя, поднимается.       — Что же?       — Вот это, — в длинных пальцах появляется знакомый кулон, чья история слишком смутная даже для самого Минхо. Вообще-то их два таких, но один — с горизонтальной подвеской — полностью принадлежит Хёнджину, а второй — и ничей, и одновременно их обоих — кочует из одних рук в другие без чёткого расписания, как неприкаянный. Они просто его купили, когда гуляли, и просто решили, что он парный. Минхо всегда нервничает, когда всплывает это слово, но до истины, зачем им это, докопаться не пытается. — Твоя очередь.       — Разве моя? Я же в прошлый...       — Пусть станет твоим поводом для улыбки даже в самый хмурый день, — Хёнджин бережно просовывает руки ему за шею, словно он хрупкий и развалится от одного неосторожного движения, защёлкивает крошечный замок (и что-то внутри груди), и улыбается ободряющей улыбкой, превращающей его в нечто мягкое и тёплое, в которое хочется уткнуться, как в одеяло. Минхо, теряющий и хватку, и рассудок, чувствует себя идиотом, а ещё бесконечно виноватым за необоснованный гнев. Как будто то, что Хёнджин неосознанно присваивает себе его бутылки с водой на концерте, не были прецедентом к тому, что случилось сегодня. Ему ведь не жалко, он никогда не заостряет на этом внимания. Минхо вполне способен отдать любому из мемберов всё, что бы те не попросили.       — Что мне повод, — поэтому вздыхает тяжело и обречённо, — если есть причина, Хёнджин-а.       — Какая же? — младший заламывает брови с любопытством, достойным Оскара, как будто не знает его наизусть.       — Я смотрю прямо на неё.       — Иди сюда? — шепчет вдруг Хёнджин спрашивающе и в противовес словам мягко обхватывает его за шею ладонью, а потом тянет так, чтобы уничтожить между ними всякий намёк на личное пространство. Минхо даже сопротивляться не хочет, принимает ситуацию и доверительно жмётся к нему, утыкаясь носом в свод плеча и шеи. Он вдыхает запах его кожи до самых альвеол, цепляется отяжелевшими пальцами за ткань футболки, сжимая её до складок, похожих на те, какие появляются на зажёванной в принтере бумаге. И сопит ворчливо и вредно, постепенно переходя в истеричный смех. Ладони Хёнджина наглаживают спину, вычерчивая концентрированные круги, затягивая его в водоворот из наслаивающихся друг на друга усталости, безысходности и страха — всего, что крепкими узлами сидит внутри. Минхо годами руки в кровь стирает в безуспешных попытках их развязать. Иногда кажется, что получается неплохо, иногда — не получается ничего.       — Хёнджин-а, желание сдаться... — едва разлепив сухие губы, говорит он и сотрясается, когда голос ломается, съезжая от подступающих всхлипов, — делает меня слабым?       — Оно всего лишь делает тебя человеком, — Хёнджин запускает пальцы ему в волосы, массируя кожу головы. Минхо заторможенно моргает от плавящих сознание прикосновений и прерывисто дышит, пока все ощущения смешиваются на кромке плывущего мира вокруг. Он не понимает, как умудряется стоять на ногах, не понимает, как функционирует грудная клетка, не понимает, почему столько влаги скопилось в уголках глаз и она безостановочно сползает по щекам пощипывающими кожу дорожками. Ресницы слипаются. Голос Хёнджина резонирует, заземляет, убаюкивает. — Нет в этом ничего постыдного, Минхо. Ты имеешь право чувствовать всё, что пожелаешь. Боль и усталость в том числе.       Минхо ненавидит дни, когда разваливается на уродливые части, состоящие сплошь из зияющих дыр, но благодарен младшему, что тот готов подставить плечо. Даже если он ведёт себя как последний мудак и не заслуживает ни крошки чужого понимания.       — Позволяй себе быть уязвимым. Не копи всё в себе. Я же рядом, я выслушаю. Позволь хотя бы иногда мне побыть твоим хёном. Кем-то, кто более сведущ. Кем-то, кто направит, поможет. Кем-то, кто... — кадык Хёнджина дёргается, он нервно сглатывает, — останется с тобой, когда кажется, что в комнате слишком темно. В конце концов, это то, что ты всегда делаешь для всех нас. Позволь и нам о тебе позаботиться.       — Тогда побудь моим хёном ещё немного, пока сердце не перестанет так больно колотиться внутри, — Минхо зажмуривается до бликов перед глазами и крепче сжимает руки на талии льнущего к нему в ответ Хёнджина.