20 лет спустя

Пейзажи за окном не обращают на себя внимания, не воруют душу из самих зрачков, как это было еще каких-нибудь пару нет назад - в добрые тридцать-ли, тридцать три. Становится все равно, что настигнет тебя из застекольной плоскости: все равно ни один подковерный монстр на тебя не вспрыгнет, вскрывая скальп. Монстров просто не существует. Зато существуют люди, и они оказываются куда страшнее. Отчасти тем, что доносят до тебя самое жуткое из всех откровение: под твоим собственным скальпом нет ничего ни красивого, ни интересного. Хироюки Тсунегаве 35. Он - никто. Только инженер программного обеспечения какой-то там не секретной корпорации. Пару лет назад он подставил своего непрямого начальника, а еще годами до этого - прямого начальника, и потому занял их должность. Тсунегава знает - ни на секунду не сомневается - оба его бывших начальника однажды сделали тоже самое со своими предшественниками. Тсунегава - не уникален, а, значит, безгрешен. Формула власти, ранее казавшаяся знанием философского камня, а сейчас даже не возводящая на пьедестал выше пары скользких ступеней, теперь - всего лишь пустота, оставшаяся от бутылки с плохим алкоголем. Тсунегава снова переезжает. Как иначе, если пришлось вытереть ноги о весь свой отдел, и из региональной ветви предприятия, оказаться направленным в центральную, нарисовав себе пару приятных столичным небожителям отчетностей. И все же "Тойота" модели "Хайлендер" - не нацистски вызывающий "Мерседес-Бенц", и Тсунегава не может пока представить сколько еще человеческих ступеней придется перешагнуть, дабы хоть немного приблизиться к тому, о чем он помышлял в детстве. Детство. Оно придумано на бумаге в каждом его корпоративном личном деле, так, на всякий случай. Может, он и не думает стать великим. Может, он и вовсе знает, что на самом деле - никто, пустота гниющей комнаты. Но, на всякий случай, он не посещает оставшегося в Кейко брата и старуху мать уже десять лет, с тех самых пор, как закончил последний год престижного университета, и только знает, что ничего им не должен. Ему больше не надо принимать передачки провизии на бессонные ночи сессий. "Какое же я - ничтожество." Улыбается сам себе Тсунегава. "Как и всякий великий урод." * Квартира в бизнес центре столицы сама себя не найдет. А еще - оказывается - о, еще одно разочарование христового среднего возраста - это еще одна сумма, которую Тсунегава не способен оплатить. За последние семь одиноких дней в трёхзвездочной столичной гостинице, семь нагло и одиноко пропитых отпускных ночей, Тсунегава повстречал почти всех литературных персонажей, в которых никогда не поверил бы. Старух-процентщих с эго Аида и непониманием, что их забитая барахлом гостинка в центре - это вовсе не студия, "открывающее окнами великолепие ночного Токио". Встречал он и "Маниловых", чьи воздушные замки в головах оказывались сказочной продажей воздуха несуществующих проектов на этапе слишком далекой застойки. Психопаты творений Юкио Мисимы и раннего Мураками - непредсказуемость черных риэлторов завораживала: "господин Тсунегава, за такой аванс квартира, указанная вашим пальцем будет вашей уже через месяц", а меж тем, в каждой из указанных Тсунегавой квартире, парадоксально зиял свет, и порой его взгляд натыкался, будто на ненужную, забытую, как старый спортивный мяч на полу, повернутую затылком голову одинокой вдовы и муравьиный силуэт ее малолетнего, нежного ребенка. Диккенсовские чудовища были самые понятные и простые. И потому Тсунегава остановил свой выбор на них - и потому с горечью еще раз себе и признался: я обычный, трусливый, живой человек. Диккенсовские стяжатели просто хотел денег, были мелкопоместны, богаты и чопорны. И потому Тсунегава ступал за эти пороги и вобрав все свои самые едкие комментарии и мерзкий, переживающий возрастной перелом характер, притворялся тем, кем он и по сути был: очень средним менеджером, очень среднего, и потому надежного класса. И сколько бы Тсунегава не хотел вспоминать прошлое, ему повезло лишь потому, что прошлое само о нем вспомнило (в противном случае, Тсунегаве без шуток пришлось бы за не имением новой квартиры возвращаться в свою старую бытность регионального офиса на Хоккайдо. Прошлое выхватило Тсунегаву за руку, как старый, добрый, но отвратительный друг, из мутного водоворота, в котором не читалось, не проглядывалось будущее. - О! Кейко! Земляк же! - Да. - Опустил глаза Тсунегава, а в просторной гостиной все же не смог отвести от себя взгляда, найдя в отражении огромного зеркала в пол, что голова его слегка, а, может, и чуть более чем пунктирно, поредела волосами. "Безобразно." - И кем же вы были в Кейко? - Господин Кеничи, я покинул Кейко лишь только закончив старшую школу. Я родом из Кейко, но как и вы, позволю себе заметить, я не нашел в этом городе ни финансовой, ни какой-либо иной перспективы. - Вы упорно называете меня господином Кеничи, Тсунегава! "Проклятие. Они мне все на одно лицо. Кеничи - был следующим в списке." - Вы напомнили мне старого доброго друга, господин. - Тсунегава почти усмехнулся про себя: жалко выкрутился. Слишком уж престарелый оказался бы этот друг, господин... как его. - Норимизу. Одно слово и благопристойный, почтенный пожилой японец в европейском домашнем костюме обернулся ему демоном. Норимизу. Что-то отозвалось страшным пустым эхом внутри, в каждой тридцатипятилетней кости Тсунегавы, оттолкнулось от нее каждой напряженной мышцей. - А впрочем, я не сочту эту паузу за грубость, дорогой земляк Тсунегава. Я лишь спрошу, готов ли ты снять квартиру на самом нижнем жилом - втором - этаже, с двойным депозитом. И прямо сейчас. Признаюсь, у тебя немало конкурентов. Тсунегава решил что в торге с этим человеком окажется суть расторжения его контракта, и он сможет убраться отсюда к следующему в его списке господину Кеничи, и забыть глухой отзвук фамилии Норимизу в своей голове. - Я бы предпочёл квартиру на третьем и только на третьем этаже, господин Норимизу. И я отдам ее Тебе... Оба мужчины обернулись. Старик посмотрел устало, насмешливо, будто рассматривал на бумаге кривую надпись своего неизлечимого диагноза. Тсунегава застыл. Тонкое белое лицо. Классические черты, подведенные гротескными мазками макияжа. Волосы она отпустила и разметала по плечам. Кажется, она сделала губы. Но так делают многие женщины, живущие в столице. Еще она подвела их красным, и ее престарелому отцу явно за это стыдно. У нее тонкая фигура. Сухие запястья и пальцы, будто она играет на каком-то инструменте, но на самом деле, она - бездарна. Это ее тайна. Тсунегава ее знает. Грудь она, кажется, тоже себе пришила, потому как не замужем, или же Тсунегава попросту вытер все жизненно необходимые детали из своей памяти. Вот только глаза. Глаза ее и вовсе не поменялись. Это по-прежнему глаза убийцы. Полный надежды сияющий сосредоточенный, вбирающий себя черной дырой взгляд смертника-террориста. - Папа, пусть господин Тсунегава забирает мою квартиру. Я поселюсь в той, которую не забрал он. На ней неуместное черное кимоно. Какие не носят по дому, если ты только не шлюха, или не домашний демон. - Ваша... дочь может мне показать то, что так настойчиво хочу приобрести? Ты постарела. Первое, что он скажет, когда они окажутся одни. Хотя лучше бы ему унести отсюда ноги. И желательно из окон этого здания этажами повыше. - О, Тсунегава, - улыбнулась Амэя Норизимизу, поправляя ажурные подушечки на его новом - ее новом диване, - история не меняется, хоть прошло бы и тысячелетие. Ты по-прежнему беднее меня и будешь таковым во веки веков. Он едва не взорвался. - Да ты с ума сошла! - он не ожидал такого и от самого себя. - Держи свой аванс, безумная стерва. Ты думаешь, я ничего не помню. Я из тех, кто ничего не забывает! - Тсунегава. - Она остановила его движением поднятой вверх руки. Он едва не отшатнулся, в ужасе, чтобы она не коснулась его. И в тоже время, ему было жаль, что она не сделала этого. - Тсунегава. Я сказала всего-то, что ты бледен, а ты едва не обезумел на ровном месте. Что же будет тогда, когда я вспомню, когда... Он беспомощно скривил рот в немом ужасе. - Не хочешь? - Нет. Назвать твое имя? - Где? Где мне подписать контракт съемщика? Его рука дрожит над иэролифом "Тсунегава". И Амэя знает почему.