The Garden

      — Мы не можем изменить прошлое, сокровище, но мы можем повлиять на настоящее, — Юнги, свернувшийся клубком под боком тёплого возлюбленного, лишь засопел на подобное заявление, сильнее обхватывая его объятиями. Лёгкий ветерок, словно нежная ласка робкой весны, коснулся пушистой чёлки, и притихший мужчина наморщил нос, срывая с пухлых губ хрипловатый смешок. — Тебя впереди ждёт так много всего прекрасного, только подумай об этом. Нечто счастливое и запоминающееся явно поджидает тебя уже завтра. Или же сегодня, кто знает, верно?       — Если только я разделю это всё с тобой.       — Я лично подарю тебе самые лучшие воспоминания.       Те моменты, в которые едкие отрывки воспоминаний вынуждали скривиться от неприятной волны пробирающего до костей стыда, начинали появляться чаще. Они превращались в безжалостно блестящие глаза и сердце, полное безумной тревоги, а Юнги всё отчетливее понимал, что справляться с подобным в одиночку — совершенно дерьмовая затея.       Так не должно было быть.       — Прости меня, детка, но… — любовный поцелуй, коснувшийся виска, обратился нежнейшей улыбкой и тонкими лучами морщинок в уголках чайных глаз. Если бы Вселенные поменялись местами, то лучезарный Сокджин непременно обратился бы золотобокой путеводной звездой, сияющей ярче тысячи миров. — Мне кажется, Юнни, каждый любит себя слишком сильно, чтобы думать о других. Я готов поспорить, любой человек, которого ты когда-то встречал, думает перед сном лишь о себе самом и о своих поступках. Разве ты сам можешь вспомнить хоть одного случайного прохожего, а может, его неловкую ситуацию?       Хлопковая ткань пижамной рубашки обожгла щёку, но Юнги, зажмурившись от нахлынувших мыслей, едва ли придал этому значение, пытаясь приютиться теснее к родному телу, чьё биение влюблённого сердца отчётливо ощущалось под взмокшей от волнения ладонью.       — Тише, — мягкий голос Сокджина обволакивал, становясь солоноватой пенистой волной после ужасающего шторма. Трепетные объятия стали крепче, а глубокая ночь темнее, только душа никак не желала находить покой. — Я знаю, тебе чертовски страшно сейчас без единой причины. Но в этом и дело, верно? Для этого нет ни одной причины.       — Их нет, — едва слышно подтвердил Юнги. — Ни одной не могу отыскать, но это чувство… оно словно отравляет меня, не позволяет вдохнуть полной грудью, не…       Кончики узловатых пальцев, невесомо огладив обнажённое плечо, исчезли под коротким рукавом старой футболки, а после шлейфом колючих мурашек вновь коснулись тёплой кожи, пока губы вплетались лаской поцелуя во взъерошенный вихрь душистых локонов.       Потерявшись в шорохе постельного белья, Юнги зажмурился и крупно вздрогнул от горячего дыхания, опалившего покрасневшее ухо, а после и вовсе шумно выдохнул, стоило невесомому прикосновению мягких губ смениться короткой влажной лаской. Персиковый румянец вспыхнул лишь ярче, расцветая бутонами на светлой коже, он щедро облизал чистую шею и угловатые плечи, спрятавшись под растянутым воротником футболки. Почти неуловимый, но совершенно очаровательный звук наполнил тёмную спальню, и лучистый Сокджин обратился настоящей любовью, прошептав томно и вкрадчиво:       — В тот прекрасный день, когда наши судьбы переплелись, я поклялся перед Вселенной и её золотыми звёздами, что брошу к твоим ногам весь этот чёртов мир, заберу каждый страх и стану твоим покоем, — чуть отстранившись, распалённый Юнги воззрился на возлюбленного с влажным блеском в печальных глазах без доли стыдливого смущения, место которого занимала невообразимая преданность, приправленная пылким любовным восхищением, пробивающимся даже через ночную мглу. Шумное дыхание подступающих к горлу эмоций превратилось в нечто едва уловимое, когда Сокджин коснулся лбом чужого, накрывая ладонью горячую щёку возлюбленного. Его голос тянулся плавным потоком, проникал в каждый уголок гудящего сознания, опьяняя и подчиняя, он забирал с собой любой горький страх. Юнги верил этому человеку, любил его, находил в нём предначертанную судьбу. — Так позволь мне выполнить своё обещание, Юнни, позволь мне подарить тебе покой. Каждый твой страх я разделю с тобой, каждую боль и печаль. Позволь мне сделать это.       — Ты… ты действительно хочешь этого?       — Я желаю этого.       Обезумевший вихрь тёплых чувств овладевал разумом, измученным навязчивыми и мучительными мыслями, из-за чего некогда тоскливый клубок подался навстречу, позволяя рукам возлюбленного забрать себя в объятия безопасности, где было так неимоверно хорошо и прекрасно. Пылкое сердце одаривало прижатую к груди ладонь мерным стуком, пока долгожданный покой медленно наполнял душу, переливаясь через край, он становился блаженным умиротворением самого Райского сада, подаренным одним-единственным человеком, ради которого Юнги пожертвовал бы как собственной жизнью, так и целым проклятым миром.       В ту ночь, когда страхи развеялись в прохладном ночном воздухе, нечто неуловимое изменилось в маленькой Вселенной, разделённой лишь на две бесконечно влюблённые души. Просыпаясь следующим утром в объятиях крепких рук, едва коснувшийся реальности сквозь пелену сладкого сна, Юнги почувствовал за хрупкими рёбрами то самое невероятное тепло, которое разливалось золотым светом по всему телу и оборачивалось неудержимой любовью, самым ярким счастьем и абсолютным бесстрашием.