About stars and love

      Вальбурга часто за ним украдкой наблюдала. На уроках, в большом зале, на переменах. Бросала осторожные взгляды, чтобы полюбоваться короткое мгновение.              Началось все еще на пятом курсе, когда ее назначили старостой факультета. Она пришла на собрание одна из первых, а там — он.       Конечно, она и до этого его знала, иначе и быть не могло. Они учились на одном курсе, посещали одни и те же предметы. Он — один из самых ярких студентов школы — его знали все. Всё у него получалось — зелья, дуэли, трансфигурация, артефакторика — за что ни возьмется, он ко всему горел интересом. Редкий талант — преподаватели его в пример ставили.       Но только на том самом собрании старост она взглянула на него словно впервые. С первой секунды он привлек ее внимание — беспорядок на голове, рубашка не заправлена в брюки, неряшливо повязан факультетский галстук, а значок старосты скрыт за распахнутой мантией. Ничего необычного, но Вальбурга терпеть не могла неряшливость, ей вдруг захотелось подойти, заправить рубашку и застегнуть пуговицы на вороте, затянуть потуже узел галстука на шее, расправить лацканы мантии на его плечах.       Ее недовольство и осуждение вмиг испарилось, стоило ему взглянуть на нее и обезоруживающе улыбнуться. Вся ее уверенность, сдержанность, со звоном посыпались, как только она услышала его «Привет!».              Он здоровался с ней в большом зале, из другого конца коридора мог крикнуть: «Привет, Вальбурга!», бросал ей короткие улыбки на совместных занятиях. А у нее сердце замирало каждый раз, стоило ей встретить его взгляд. Он никогда не прятал глаза, не смотрел на нее со страхом, с заискивающим почтением и напускным уважением, граничащим с ужасом, как все остальные. Он смотрел с некоторой долей любопытства, задумчивостью. С интересом? Или ей так хотелось думать? Возможно, он смотрел на нее так же, как и на всех остальных?       Он искренне интересовался ее делами, помогал ей с эссе по зельям, разделял с ней обязанности старост. Он провожал ее до гостиной после ночных дежурств, он расспрашивал о ее жизни. Вальбурга каждую секунду ловила, впитывала, запоминала в мельчайших деталях, чтобы потом прокручивать их в памяти. Снова и снова. И при этом она виду старалась не подавать, что ее это как-то заботит. Нельзя. Только не он.       Он подает руку — она показательно отворачивается. Нельзя. Он придерживает дверь для нее — она с холодом благодарит. Он садится слишком близко — она демонстративно отодвигается. Его это лишь веселит, но он не настаивает, только улыбается — обезоруживающе, а у нее сердце с ритма сбивается. Ну почему, почему нельзя?                    Одно она знала точно. Тогда, в тот момент, ей хотелось не только заправить его рубашку и поправить галстук на шее. Ей хотелось запустить ладонь в непослушные волосы, пригладить их; провести пальцами по его лицу, почувствовать тепло его кожи; заглянуть в его горящие глаза, стать причиной огня в них. Хотелось ощутить его рядом. Настолько близко, насколько даже думать нельзя благовоспитанной леди.              Мысли о нем пугали. Родители никогда не одобрят ее выбор. Это бессмысленно, безнадежно.       И каждый раз внутри что-то плавилось, стоило услышать его голос, стоило столкнуться с его взглядом.       Изредка, ночами, когда ее никто не видел и не слышал, она разрешала себе помечтать.       О том, как признается ему в своих чувствах. Смело и открыто. Выпалит все, что одолевает ее беспокойное сердце.       О том, как она приведет его в дом. Поставит родителей перед фактом — или он, или никто. Родители, конечно, ни за что не согласятся, отец разозлится. И тогда они сбегут. Вдвоем убегут на край земли, и будут счастливы.       Но все разбивалось о скалы реальности. Она не сможет признаться — леди не должна себя так вести; она не сможет сбежать — на ней большая ответственность. Она в долгу перед семьей, она старшая дочь древнейшего рода, она должна подавать пример младшим братьям, своим кузенам. Семья — самое главное, и уж ее точно нельзя разменивать на мимолетные увлечения. Несмотря на то, что это увлечение кажется смыслом всей ее жизни.              И потому она лишь позволяла себе наблюдать за ним издалека.       За тем, как он общается с многочисленным друзьями; за тем, как усердно что-то выписывает в библиотеке; за тем, как он с мягкой улыбкой отвечает на регулярные еженедельные письма; за тем, как проводит очередные опыты в лаборатории.       Она позволяла ему проводить ее до гостиной после дежурства, позволяла себе принять его помощь в уроках. Она позволяла себе редкие слабости — мимолетно коснуться его руки, все ж таки поправить его мантию, сдержано улыбнуться в ответ.              Но чаще всего она наблюдала издалека, не давая поймать себя за этим.              Кроме всего одного случая. Одного дня. Лишь однажды, будучи на шестом курсе, они пересеклись в Хогсмиде. Ее подруга слегла с простудой, а его друзья разбежались по свиданиям. Они случайно встретились на центральной площади Хогсмида, как его лицо озарила та самая, обезоруживающая улыбка, и послышался возглас: «Привет, Вальбурга!».       Они несколько часов провели вместе в волшебной деревне. Этот день… он навеки отпечатался в ее памяти.       Никогда в жизни, ни до, ни после, она не смеялась так много. А ведь леди совсем ни пристало хохотать в полный голос. Она прикрывала рот ладошкой, а глаза слезились от сдерживаемого смеха.       И как только он умудрялся в обыкновенных вещах находить что-то забавное?       Он видел необычное в привычном, он видел красоту в обыденном, он подмечал смешное в собственных недостатках. В нем отсутствовал страх, стеснение, у него не было рамок, ограничений. Он казался самым необыкновенным из всех, кого ей только доводилось встречать. Все у него было легко и просто, совсем не так, как у нее.       За ее холодность, сдержанность, за ее язвительность, за которой она прятала одолевавшие ее чувства, он называл ее «колючка», щурился при этом и улыбался — обезоруживающе. А ей так хотелось спрятать шипы рядом с ним. Но он эти шипы будто не замечал, будто совсем не боялся пораниться, протягивая ей руку. Снова и снова, не смущаясь отказов.       Из нее весь дух вышибло, стоило ему схватить ее за руку и повести в «Сладкое королевство». Горячие, обжигающие пальцы сомкнулись на ее холодном запястье, мягко, не настойчиво, повели за собой, а она тут же беспрекословно поддалась.       По позвоночнику разряды тока бежали, от короткого, мимолетного касания. А ей хотелось еще и еще. Касаться, чувствовать его, позволять лишнее.              По исходу десятков лет, а ей все еще временами снится тот день в Хогсмиде. Полный солнечного весеннего света, полный смеха, необъятного тепла в груди и его горячих касаний. Его обезоруживающей улыбки, его мягкого «колючка». Это было так естественно, словно все происходящее то, к чему она всю свою жизнь шла. Это было так естественно: он — берет и ведет, а она — поддается.              Но в школе все вернулось на круги своя. Его приветствия, его обезоруживающие улыбки, его беспорядок на голове и свисающий факультетский галстук.       А ей хотелось большего. И чтобы только для нее одной.              Остаток года прошел в терзаниях и мучениях. Она ни с кем не могла поделиться, ни с кем не могла разделить тяжесть на сердце. Он не шел навстречу, не проявлял повышенного интереса, хотя и всегда приветствовал ее из другого конца коридора, спрашивал о ее делах, всегда обезоруживающе улыбался, всегда бросал ей мимолетное «колючка», а у нее сердце на мгновение останавливалось.       Но он так поступал со всеми… А ей хотелось быть единственной для него.              Лето после шестого курса стало непростым. Родители настойчиво намекали, что через год ей необходимо заключать помолвку, предлагали различные варианты. В одном был плюс: она — Блэк, а значит, может сама выбрать партию. Но где-то глубоко-глубоко внутри теплилась слабая надежда, маленький огонек, который не давал ей окончательно затухнуть… Непослушные волосы, неряшливо повязанный галстук, громкий голос и обезоруживающие улыбки. Все это могло стать только ее.              В рождественские каникулы она с боем отстояла свою свободу, не позволила родителям заключить договор с Розье, она за него не выйдет. Вальбурга была преисполнена решительности — вернется в Хогвартс и все ему расскажет. Она знала, прекрасно знала, что их отношения обречены, они не смогут даже начаться, но он должен знать обо всем, что тревожит ее сердце. Иначе она и дня больше не выдержит.              Мир ее рухнул сразу, как только она увидела его в большом зале.       Пока она отстаивала свою свободу, он обручился с девушкой из знатного рода. По любви, по обоюдному желанию. Как оказалось, именно ей он отвечал на еженедельные письма. Он светился от радости, и всем говорил, что сразу после окончания школы он женится на ней, на самой лучшей девушке на всем белом свете.              Внутри затрещало нечто, ломаясь, острыми осколками впиваясь в сердце, разрывая его на части.       Это к лучшему. Это правильно. У нее все равно не было никаких шансов. У них не было никаких шансов. Все так и должно быть. У нее есть долг перед семьей, у нее есть обязанности, а остальное неважно.       Душу охватило отвращение к себе — за мимолетную слабость — она хотела признаться в чувствах недостойному человеку. Злость и отчаяние до кончиков пальцев ее заполнили.       Нельзя. Нельзя. Нельзя. Она — Блэк, ей непозволительны слабости.       Только горло все равно сдавил спазм. Дребезжавший огонек внутри слабо блеснул, прежде чем затухнуть окончательно. Тоска пустила прочные корни, на долгие годы обустраиваясь в ее душе.       Она это переживет. Она — Блэк, и она не позволит мимолетным увлечениям губить ее. Даже если это увлечение кажется смыслом всей ее жизни.