Козёл или котик?

Тёме всё это нравилось мало. Смешанные чувства бурлили в душе, будоражили горячую кровь. Одновременно хотелось и сбежать отсюда, и довести до конца, узнать к чему всё приведёт. На принятие решения у него оставалось минуты две, пока Лен переодевался в ванной. Если хлопнуть дверью, прихватив сумки в прихожей, то он поймёт. Чуткий, не по годам мудрый, гордый. Владлен ни за что не опустится до громких разборок и визгливых истерик. Но и все мосты сожжет без раздумий. А если не сбежать, трусливо поджав хвост, то можно поставить ещё пару вмятин на собственной, и без того надтреснутой, скорлупе. Тогда она совсем пооблупится и явит на свет что-то тёмное, потаённое, но другое. Настоящее. Запретное, подальше от глаз запрятанное. И, прежде всего, от собственных глаз. Артём страшился заглянуть в себя настолько глубоко. Он вздохнул, потирая лицо ладонью. Лампа на штативе грела мягким, тёплым белым, освещала застеленную шёлковым покрывалом кровать. Как заснеженная опушка среди полутьмы комнаты. Как сцена в свете единственного софита. По голым ступням прошёлся сквозняк. Лен вошёл бесшумно и стоял сейчас за спиной, едва дыша. — Готов, котик? Ой, прости, больше не буду. Готов? Между лопаток мягко легла ладонь, Тёма напрягся ещё сильнее и обернулся. Не чтобы ответить, скорее, чтобы побыстрее разорвать тактильный контакт. Ох, зря. — Блять, — слетел с губ восхищенный шепот. Лен улыбнулся. Считал комплимент не только в голосе, но и во взгляде. Тёма смотрел как заколдованный, прибитый к месту, и ничего не мог с собой поделать. А разве он мог иначе, когда перед глазами такое? Ладно, красные стринги он выбрал сам, просто ткнув пальцем в самый яркий кусочек ткани в ящике. Но он же не знал, что к ним в комплекте идут длинные, тоже красные и шёлковые перчатки и чокер из страз, плотным ошейником сжавший хрупкую шею. Однако он знал, что к ним в комплекте идёт сам Владлен, так чего же теперь удивляться, верно? Видел же раньше и точёные мышцы груди и пресса, и линию ключиц, и помаду на чувственных губах. Сейчас — огненно-красная. Как самый сладкий запретный плод. Как тряпка для быка. Тёма в эту минуту примерно так же раздувал ноздри и тяжело дышал, разве что копытом не бил. Лен делал вид, что всё в порядке, будто они сейчас просто сядут ужинать, а не будут фоткать его в образе роскошной, дорогущей бляди. Прошёл к кровати совершенно обычной своей виляющей походкой, на которую и в одежде-то Артёму смотреть было тяжко. А теперь от каждого плавного шага на почти голом теле играл свет, подчеркивая изгибы и впадинки, перекатывание мышц под кожей. Гладкой, тонкой, пиздецки нежной. Когда он обернулся, глянул из-за плеча, Тёма подавился воздухом. Пойман с поличным. Лен с улыбкой шагнул коленями по полотну, прополз к центру кровати точно дикая кошка. Тёма поднёс к лицу фотоаппарат, удивляясь, как он ещё не расплавился в его ладонях. Через видоискатель смотреть на Лена было не легче. А тот явно знал, что делать. И как. Сначала Лен сел полубоком, поправил высоко натянутые лямки белья, пока Тёма щёлкал камерой. Затем повернулся спиной, привстав на коленях, напрягая мышцы. Оголённые полужопия в правильном свете — воплощение безупречности. Подтянутые, сочные, рельефные. Лишь ямки по бокам тонули в тени. Тёма упёрся коленом в бортик кровати, выхватывая лучший кадр. Хотя хотелось ему вовсе не этого. Хотелось шагнуть ближе, сдвинуть набок красную нитку между булок, вдавить ладонью поясницу, чтобы прогнулся дугой, и драть его, драть до изнеможения. Хотелось, чтобы Лен не читал его мысли, не выгибался вот так, как только что в порочных мыслях. Словно приглашая, требуя, умоляя. Нет, это всё для камеры, не для Тёмы. Тёма только фотик на ножках, пусть и стоит у него уже твёрдо, и смазка пачкает трусы, и сдерживает он себя за гранью возможного, но он справится. Чёртова тишина давит и глушит густотой. В ней только дыхание, щелчки камеры и шорох шёлка. — Повернись, — шёпот поцарапал горло. Тёма сухо прокашлялся, — ляг на спину. — Вот так? Лен тоже возбуждён. Пальцы в алых перчатках скользят по груди, дразня твёрдые тёмные соски. Ниже, по животу, к выпирающему бугру между стиснутых ног. — Это тоже фоткать? Лен ответил тихим стоном, цепляя пальцами стринги и оттягивая в сторону. Член валится набок, шлёпая кожей о кожу. Щелчок камеры, другой. Тёма фоткает сверху, почти нависая над ним. Фоткает закушенную нижнюю губу, вздувшуюся вену на шее под чокером, игру света на кубиках пресса. Фоткает выступившую на головке каплю и то, как красная перчатка растирает её по уздечке. Полустон-полувыдох. Голая ступня медленно ползёт по Тёминому бедру вверх, пальцы ног надавливают на член, массируют через треники. — Прекращай. — Не хочу. — Лен, хорош. — Не-а. Кадр ловит дерзкую красногубую ухмылку. — Мы так не договаривались. Тёма отползает назад, слезает с кровати, но рука в перчатке ловко ловит за резинку штанов и тянет обратно. Чёрт, старался же в глаза ему не смотреть, но теперь Тёма не может. Два кристаллика глядят так, что хочется сдохнуть. Снизу-вверх и прямо насквозь. Секунда колебаний и рука уже под футболкой, гладит живот шёлком и теплом, всей невыносимой нежностью. И оттого отбрасывать её от себя — мазохизм в чистом виде. — Мы. Так. Не. Договаривались. — Тём, иди ко мне. — Отсняли достаточно? — Боишься пожалеть об этом? — Я спросил: этих фоток тебе хватит? Лен со вздохом слез с кровати, подошёл ближе, забрал фотик. — Теперь мы квиты, нет? — Тём, ну стой, куда ты? Ночь уже на дворе. В прихожей Матильда тёрлась хребтом об Артёма, пока он обувался и натягивал джинсовку. Лен явился следом, уже накинув на себя любимый серебристый халат. — То есть, ты просто уйдёшь сейчас? — Извини. Спасибо за помощь, правда. Фотки получились классные, ты — ахуеть какой красивый и горячий, все там обдрочатся и завалят тебя донатами по уши. Только у меня и так полно в жизни говна, Лен. И всё-таки, трахаться за ночлежку — не для меня. Лен стоял у двери в спальню, привалившись плечом к стене и обняв себя руками. На застывшем лице ни капли эмоций, зато в глазах — пиздец. Под этим взглядом можно сгореть заживо или окончательно возненавидеть себя, что для Тёмы почти одно и то же. Ни слова, ни звука, ни крика, один только взгляд. Тёма напялил бейсболку, закинул на плечо рюкзак. На пороге посмотрел на него ещё раз, силясь скрыть боль разочарования, растерянность и вину. — Прости. И ещё раз спасибо за всё. Лен не сдвинулся с места, только Матильда замяукала протяжно и громко, после того, как дверь за ним защёлкнулась на замок.