Маленький город

Утро приходит тихо. Сирена молчит — выходной. В доме холодно; ночь вытянула тепло из досок, из пола, из тонкого одеяла. Мужчина просыпается раньше дочери и несколько секунд лежит, прислушиваясь. Ветер царапает ставни, где-то на улице хлопает дверь, и гул завода доносится приглушённым эхом, будто из-под земли. Он встаёт осторожно, чтобы не разбудить её. Окно снова отсырело — по углам бумага отошла, ткань провисла, и сквозь щели тянет ледяным воздухом. Он достаёт из-под стола банку с густым клеем, размешивает его щепкой и аккуратно промазывает края. Поверх прижимает кусок старой газеты. Газета выцветшая, половина букв расплылась от сырости, на полях чёрные пятна. Он долго держит ладонью, чтобы приклеилось крепче, затем отходит на шаг и щурится, проверяя, не просвечивает ли изнутри свет. С улицы дом должен выглядеть пустым, глухим. За спиной скрипит кровать. — Пап? Она сидит, закутавшись в одеяло, волосы растрёпаны, щека помята от подушки. Ей пять лет, но просыпается она тихо, без капризов. — Вставай, — говорит он, не повышая голоса. — Холодно. Она слезает и тянется к окну, чтобы посмотреть, идёт ли дым из труб. — Вета, не подходи. Слишком резко. Девочка замирает, пальцы так и остаются в воздухе. Он делает вид, что занят банкой. — Сквозит, — добавляет уже спокойнее. — Простынешь. Она кивает и садится за стол. Он ставит на плиту кастрюлю с вчерашней похлёбкой. Жидкость мутная, картошка разварилась почти в кашу, на поверхности плавает редкая плёнка жира. Он доливает немного воды — так будет больше. Пока похлёбка греется, он чинит её ботинок: подошва отошла, шов расползся. Он продевает тонкую проволоку через дырки, стягивает, подтягивает зубами, завязывает узел. Получается грубо, но держит. — Я могу сама завязать, — говорит она тихо. — Не надо. Я быстрее. Он не смотрит на неё, только тянет проволоку ещё раз, проверяя. Похлёбка закипает; он разливает по мискам. Ей — чуть больше, себе — почти воду. Девочка ест аккуратно, дует на ложку, чтобы не обжечься. — Сегодня ты дома? — спрашивает она. — До обеда. — Хорошо. Она не улыбается, просто кивает. После еды он выносит ведро с сероватой водой и выливает за домом. Воздух влажный, дым стелется низко, не поднимаясь выше крыш. Улица почти пустая — выходной даёт иллюзию покоя, но этот покой натянут, как струна. — Посиди внутри, — говорит он дочери. — Я недолго. — Я к окну не подойду, — отвечает она сразу, будто заранее знает. Он кивает и закрывает дверь. На углу у старого фонаря кто-то возится с металлическим щитком. Провода свисают, иногда проскакивает искра. Парень в потёртой куртке стоит на корточках, уверенно перебирая жилы. — Осторожней, — бросает мужчина. Парень выпрямляется, вытирает руки о штаны и улыбается чуть криво. Тёмный чуб падает на лоб, глаза светлые и внимательные. — Уже всё. Почти, — отвечает он. — Новенький? — Видно? — усмехается тот. — По глазам. Парень смотрит пристальнее, будто оценивает. — Ден. Мужчина чуть помедлил. — Зови меня просто Товарищ. — Это имя? — Ден приподнимает бровь. — Достаточно. Ден хмыкает, но не спорит. — У вас тут иначе нельзя. — Ты откуда? — Из Маленького города двести пятьдесят, — добавляет он. — Там тише было. — Здесь тоже тихо, — отвечает Товарищ. — Пока не начнётся. Ден прослеживает его взгляд к домам, к плотно закрытым окнам. — У тебя шторы плотные. Пауза затягивается. — Ветер сильный, — сухо говорит Товарищ. Ден кивает, словно понимает, что дальше лучше не спрашивать. Мимо проходит надзиратель, лениво вращая считыватель в руке. Его взгляд скользит по браслетам, по лицам, по домам. Ден замолкает, возвращается к проводам. Искры больше не летят. — Ладно, — говорит он через плечо. — Увидимся, Товарищ. — Увидимся. Товарищ возвращается в дом и запирает дверь на щеколду. --- В административном крыле Гарри идёт по коридору медленно, будто каждый шаг требует усилия. Он не спал. Лампы гудят, свет режет глаза. В памяти всё ещё стоит дверь шестьдесят три и синяки на тонкой шее. Он старается думать о работе, о цифрах, о подписи под отчётами, но мысли возвращаются к одному и тому же. Из-за поворота внезапно вылетает девушка и врезается ему в грудь. Он по инерции хватает её за плечи, чтобы она не упала. Плечи узкие, кости ощущаются сквозь ткань. Она резко вскидывает голову и Гарри узнаёт её. Глаза распахнуты слишком широко, дыхание сбито, светлая чёлка прилипла ко лбу. На щеке — свежий красный след, чёткий, будто отпечаток ладони. — Пустите! — бросает она. Гарри чувствует запах дешёвого мыла и металлической пыли коридора. На её запястье виднеется старый синяк — жёлто-синий, почти сошедший, но ещё заметный. — Кто? — вырывается у него. Она замирает всего на мгновение. В её взгляде нет мольбы — только настороженность и что-то вроде упрёка. Не вмешивайся. Не надо. Она вырывается, отталкивает его и быстрым шагом уходит по коридору, почти переходя на бег. Гарри делает шаг следом и останавливается. Коридор снова пуст, лампы гудят, всё выглядит так же, как минуту назад. Только на его ладонях остаётся ощущение её дрожи. --- К обеду город начинает медленно оживать. У мясной лавки спорят двое — не хватает двух ЕЕ. Считыватель щёлкает, колесо на браслете проворачивается, цифры уменьшаются. Надзиратель сверяет вчерашние записи с блокнотом, не поднимая глаз. На стене у главной улицы висит свежее объявление: «Перераспределение несовершеннолетних. Понедельник. Список уточняется». Бумага ещё чистая, края не успели отсыреть. Ветер треплет её, заставляя хлопать о кирпич. В доме на окраине Товарищ сидит за столом и точит нож — медленно, размеренно, как будто это единственное, что он может контролировать. Вета рисует на обрывке газеты неровный круг. — Пап? — М? — А если я буду тихой-тихой, меня никто не услышит? Лезвие на секунду замирает над камнем. — Не услышит, — отвечает он. За окном слышатся шаги. Они замедляются у их дома, будто кто-то прислушивается. Товарищ не поднимает головы и продолжает точить нож, ровно, без спешки. Шаги идут дальше. Город дышит тяжело и ровно, как огромный механизм, который ещё работает — но уже давно трещит по швам.