Маленький город

Утро приходит как всегда — серым светом и щелчком календаря. Гарри открывает глаза. За окном всё тот же туман, всё тот же гул завода. Он одевается, застёгивает браслет, выходит в коридор. В офисе уже кипит работа. Секретарши снуют с папками, где-то стучит механическая счётная машина, пахнет бумагой и машинным маслом. Нужно зайти в канцелярию за бланками. — Господин Вент! Помощница — новенькая, имени он не запомнил — протягивает ему бумагу. — Распоряжение от Господина Девида. Вам нужно спуститься в водный цех. Там сбой в отчётности, без вашей подписи не дадут запустить насосы. Гарри берёт бумагу, смотрит. Обычная формальность. Кто-то ошибся в цифрах, теперь нужно перепроверить. — Хорошо. Чтобы попасть туда, нужно долго идти по длинному коридору. Водный цех примыкает к заводу, но находится за пределами толстых бетонных стен. Чем дольше Гарри идёт, тем тише становится грохот шестерней за спиной и тем отчётливее чувствуется запах хлора. Водный цех гудит иначе, чем основной завод. Здесь не лязгает металл, здесь шипит вода, журчит, плещется. Огромные резервуары уходят вверх на три этажа, переплетённые трубами, вентилями, манометрами. Влажно, душно, пахнет сыростью и ржавчиной. Гарри идёт по мосткам, перегибается через перила, смотрит вниз. Там, в полумраке, люди в высоких сапогах бродят по колено в воде, открывают задвижки, проверяют уровни. Кричат друг другу — шум воды заглушает голоса. Он спускается по лестнице на уровень ниже, куда не доходит вода, ищет начальника цеха. Но вместо него из-за поворота вылетает она. Тётка. Полная, лохматая, с руками по локоть в мазуте и перекошенным от злости лицом. На ней грязный фартук поверх комбинезона, волосы выбиваются из-под косынки, глаза горят таким бешенством, что Гарри невольно делает шаг назад. — Ты Вент, что ли? — орёт она, не здороваясь. — Я. — А я Зина. Главная по очистке. — Она тычет пальцем ему в грудь. — Ты мне подписи вовремя не ставишь, у меня насосы вторые сутки стоят! Люди без воды сидят, а ты там наверху чаи гоняешь! Гарри смотрит на неё. Зина даже не пытается изображать уважение к начальству. Она просто орёт. И в этом есть что-то почти освежающее — после всех этих «господин Вент» и подобострастных улыбок. — Покажи, — говорит Гарри. Зина хватает его за рукав и тащит куда-то вглубь цеха, к огромным чанам, в которых булькает мутная вода. По пути она орёт на рабочих, пинает какие-то шланги, ругается так, что стены дрожат. — Вот, смотри! — Она тычет в манометр. — Давление упало, потому что фильтры забились! А новые фильтры без твоей подписи не выдают! А Кравец, козёл, говорит — жди Вента! А я жду, инфертум, вторые сутки, вода в город идёт грязная, люди болеть будут, а мне потом отвечать?! Гарри смотрит на манометр, на трубы, на Зину. Она тяжело дышит, вытирает пот со лба грязной рукой, оставляя на лице тёмные разводы. — Давай бумаги, — говорит он. Зина выхватывает откуда-то из-за пазухи мятые листы, суёт ему. Гарри смотрит. Всё верно. Ставит подпись. — Держи. Зина вырывает бумаги, смотрит на подпись, потом на него. Злость в её глазах чуть остывает. — Ну, спасибо хоть, — бурчит она. — А то завтра уже можно было бы воду из лужи пить. Разворачивается и уходит, на ходу уже орёт на кого-то из рабочих. Гарри смотрит ей вслед. Впервые за долгое время хочется улыбнуться. --- Электроцех меньше других. Здесь не так шумно, но всё равно гулко — гудят трансформаторы, потрескивают старые кабели, пахнет горелой изоляцией. Гарри заходит внутрь. Ему нужен начальник цеха, чтобы поставить подпись на запчасти для насосной, но в помещении пусто. Только какой-то парень сидит на корточках у распределительного щита, копается в проводах. — Где Кравец? — спрашивает Гарри. Парень поднимает голову. Молодой, лет двадцать, может. Лицо худое и гладкое, как у подростка. Из-под кепки торчит тёмный чуб. Глаза светлые, но въедливые, смотрят прямо, без подобострастия. Парень встаёт и без спроса жмёт Гарри руку, пачкая его чем-то скользким. Тот брезгливо трёт пальцы друг о друга. — Да инфертум его знает, — пожимает плечами парень. — Я здесь вообще третий день. Ден меня зовут. — Новенький? — Ага. — Ден усмехается. — Из Маленького города номер двести пятьдесят. Перевели. Говорят, у вас тут веселее. Гарри смотрит на него. Ден не отводит взгляд. В его глазах — не страх, не усталость, а какая-то спокойная насмешка. Будто он всё уже видел и его не удивить. — Кравец должен подписать, — говорит Гарри, протягивая бумаги. — Давай я, — Ден вытирает руки о штаны, берёт бумаги, смотрит. — Всё верно. Третий движок уже дымит, если ещё неделю протянем — рванёт. А Кравец только подпись поставит, я отвезу. — А ты что, за старшего? — Ага. — Ден снова усмехается. — Временно. Пока они там решают, кто главный. А мне плевать, я чинить буду. Гарри подписывает. Ден прячет бумаги в карман. — Слушай, — говорит он, понижая голос. — Ты там, наверху, слышишь что-нибудь? — О чём? — О совете. Говорят, у вас там два дядьки какие-то скоро решать будут, кому рулить. А нам, внизу, плевать, кто рулит, нам бы масло дали. Гарри смотрит на него. Ден не похож на других рабочих. Слишком спокойный. Слишком прямой. И это опасно. — Я ничего не слышал, — говорит Гарри. — Ну да. — Ден кивает. — Ладно. Бывай. Возвращается к щитку. Гарри выходит и мысленно усмехается. --- Рабочий день заканчивается. Уставшие рабочие выползают на главную улицу. Мужчина смотрит на них через окно. Люди злятся, спешат. Времени мало, комендантский час подгоняет. Мясная лавка гудит, как улей перед роением. Очередь вытянулась от прилавка до самой двери — человек двадцать, серых, усталых, с одинаково пустыми глазами. Женщины прижимают к груди пустые сумки, мужчины переминаются с ноги на ногу, дети трутся под ногами, выпрашивая объедки. Торговец работает быстро, четко, без лишних движений. Перед ним — горка бумажных пакетов, уже собранных: мясные наборы на три дня. Кости, обрезки, жилы, изредка — кусочки похуже. Всё, что осталось от туш после того, как лучшее ушло наверх, в офисы и начальникам. Очередь подходит. Первый — мужчина лет сорока, с глубокими морщинами на лице. Протягивает левую руку, заворачивает рукав. На запястье — браслет. Серый, грубый, с одной шкалой и маленьким зубчатым колесом сбоку. Мужчина-продавец берет с прилавка считыватель. Маленький механический цилиндр, похожий на толстую ручку, с таким же колесиком на конце. Он прикладывает его к браслету — колесико считывателя входит в зацепление с колесиком на браслете. Щелчок. Оба колесика прокручиваются. На шкале браслета цифры меняются — минус шесть ЕЕ. На считывателе тоже щелкает счетчик. Продавец кивает, протягивает пакет. Покупатель забирает, уходит, даже не взглянув. Следующий. Та же рука, тот же браслет, тот же щелчок. Монотонно, как механизм. За спиной продавца, на полках, аккуратные стопки отчетов. Учет каждой проданной порции, каждой списанной Единицы. Вечером, когда магазин закроется, мужчина будет сидеть и заполнять их. А потом придет надзиратель — тот самый, лысый, с набрякшими веками — и проверит. Сверит щелчки в считывателе с цифрами в отчетах. Щелчок. Минус шесть. Щелчок. Минус шесть. --- День заканчивается. Все отчёты доставлены. На город наползает темнота. Гарри сидит в кабинете. Перед ним остывший ужин — гречка, средний кусок мяса, нарезанные свежие овощи — роскошь в этом мире. Он не ест. Смотрит в одну точку на стене. Д сегодня снова давил. Девид снова говорил про отца. Борк снова приносил списки. Айра снова резала нормы. И так каждый день. И завтра будет так же. И послезавтра. Гарри сжимает стакан. Смотрит на свою руку. Пальцы побелели. — Достало, — говорит он вслух. И швыряет стакан в стену. Звук — звонкий, резкий, слишком громкий для пустого кабинета. Осколки разлетаются по полу, вода течёт по стене, оставляя тёмный след. Гарри сидит, тяжело дыша. Смотрит на осколки. Потом встаёт и выходит в коридор. Нужно проветриться. Тренировочный зал есть в другом крыле. Можно пойти туда, побить грушу, выплеснуть остатки злости. Он идёт по пустым коридорам. Лампы гудят ровно, устало. Шаги гулко отдаются в тишине. И вдруг он видит её. Девушка стоит у стены, прижимаясь к ней спиной. Она бледная, почти белая, губы дрожат, глаза не фокусируются. Она пытается идти, делает шаг — и ноги подкашиваются. Она оседает на пол, хватаясь за стену, дыхание — частое, поверхностное. Гарри подбегает. — Эй! Эй, ты как? Она не отвечает. Смотрит сквозь него. Руки трясутся. Гарри садится на корточки, заглядывает в лицо. Молодая. Очень молодая. Волосы светлые, разметались по плечам. На шее — синяки. На запястьях — тоже. — Что случилось? — тихо спрашивает он. — Кто? Она молчит. Только дышит, часто, как загнанный зверёк. Гарри поднимает голову, смотрит на дверь, из которой она, видимо, вышла. Номер кабинета. Шестьдесят три. Кабинет Гресса. Гресс — один из начальников среднего звена. Тихий, незаметный, никогда не лезет в политику. Никто не знает, чем он занимается на самом деле. Но девушки из штаба Модре иногда ходят к нему. И возвращаются... такими. Гарри сжимает челюсть. — Вставай, — говорит он мягко. — Давай, помогу. Он подхватывает её под локоть, помогает подняться. Она шатается, но стоит. — Куда тебе? Она молчит. Потом шепчет: — К себе... Она показывает рукой — туда, в конец коридора. Гарри ведёт её. Медленно, шаг за шагом, поддерживая, чтобы не упала. Они доходят до двери. Обычная дверь, обитая деревом. На стене рядом — график. Список имён, напротив каждой — отметки. «Модре, штаб девушек, распределение». Здесь живут те, кто работает в офисе не бумагами, а собой. Гарри смотрит на график. Имена. Возраст. Отметки о посещениях. Профессионально, сухо, как учёт скота. Он открывает дверь. Внутри — узкая комната, несколько коек, шкафчики, зеркало. Пусто. Никого. Он укладывает девушку на ближайшую койку. Она закрывает глаза, сворачивается калачиком. Молчит. Гарри стоит над ней. Смотрит. Не знает, что сказать, о чём спросить. За спиной раздаются частые шаги. — Высшие силы! Вент, ты что, озверел? — Это не я. В коридоре увидел, к вам привёл. Врача бы ей. — Да-да, — отмахнулась Модре сухим, усталым голосом и взяла девушку за подбородок. — Колумба*, слышишь меня? На меня посмотри, ну! *Колумба — от лат. Kolumba – («Голубка»). Так называют офисных девушек. Женщина стала легонько хлестать её по щекам. — Иди, Вент. У меня сейчас все заняты, потом к тебе пришлю кого-нибудь. Эта совсем без чувств. Гарри машинально кивает, даже не думая о её словах Выходит, прикрывая дверь. В коридоре пусто. Только лампы гудят. Гарри смотрит на дверь кабинета шестьдесят три. Потом на свои руки. Пальцы всё ещё сжаты в кулаки. Он разжимает их. Идёт назад, в свою комнату. Не в тренировочный зал — в комнату. --- Ночью он не спит. Лежит на койке, смотрит в потолок. Перед глазами — её лицо. Синяки на шее. Дрожащие губы. А потом — дверь. Шестьдесят три. Гресс. Гарри знает, кто такой Гресс. Тихий, незаметный, скрытный. Именно такие и делают это. Не со зла, не из жестокости — просто потому что могут. Потому что девушки не люди. Потому что система позволяет. Гарри сжимает зубы. Уже непроизвольно — рефлекторно. Он думает о ней. О том, что она чувствовала. О том, что утром она, наверное, встанет и пойдёт работать дальше. Потому что выбора нет. И о том, что он ничего не сделал. Просто проводил и ушёл. Как все. Гарри закрывает глаза. Перед ними — осколки стакана на полу кабинета. И её лицо. --- В это же время, в другом конце города, мужчина открывает дверь своего дома. Маленький домик на окраине, покосившийся, продуваемый всеми ветрами. Внутри темно, холодно, пахнет сыростью и щами — дешёвыми, водянистыми, которые варят из того, что осталось. Девочка сидит на табуретке у стола. Огненные кудри растрепались, одна рука поджата под себя, в другой — старая, стёртая ложка. Перед ней — миска с той самой похлёбкой. Пустая наполовину. Она не ест. Смотрит на дверь. Когда мужчина входит, она не бросается к нему. Только поднимает глаза. Спокойные, не по годам спокойные. — Пап. Он кивает. Садится рядом, кладёт руки на стол. Пальцы грязные, в мелких порезах — мясо само в руки не даётся. — Ела? — Ем. Она снова берёт ложку, зачерпывает, дует. Ест аккуратно, стараясь не пролить. Ей пять лет. Она сама разогрела себе ужин, сама достала миску, сама села за стол. Потому что мамы нет, а отец приходит поздно. Он смотрит на неё. На её руки — маленькие, но уже цепкие. На то, как она держит ложку. На огненные волосы, которые надо бы причесать, но некогда. — Скучала? Она пожимает плечами. — Привыкла. У него внутри что-то сжимается. Она говорит это так просто, так буднично, будто речь о погоде. Привыкла. В пять лет. Привыкла быть одна. — Завтра выходной, — говорит он. — Я буду дома. — Ага. Она доедает, отставляет миску. Слезает с табуретки, идёт к рукомойнику, моет ложку. Тянется на цыпочках, чтобы поставить на место. Он сидит и смотрит. Не знает, что сказать. Никогда не знает. Она оборачивается. — Ты ужинал? — Не успел. — Там осталось немного. — Она кивает на кастрюлю. — Я не всё съела. Он кивает. Встаёт, идёт к плите. Разогревать нечего — еда уже холодная, но он ест и так. Девочка забирается на кровать, натягивает рваное одеяло до подбородка. Смотрит в потолок. — Пап? — М? — А зачем люди ходят в магазин, если всё равно еды мало? Он жуёт. Молчит. Потом говорит: — Чтобы не умереть. — А мы не умрём? Он смотрит на неё. Она смотрит в потолок, ждёт ответа. — Нет, — говорит он. — Не умрём. — Хорошо. Она закрывает глаза. Через минуту дышит ровно — уснула. Быстро, как умеют только дети, которые привыкли засыпать сами. Он сидит за столом, смотрит на пустую миску. Потом на неё. В голове — одно и то же каждый вечер. Тёплые вещи. Ботинки. Зима. Айри. Надзиратели. Он вздыхает. Ложится на свою половину кровати — дочка спит на другой, в ногах. Тесно, зато теплее. За окном воет сирена. Где-то в темноте бегут люди — может, нарушители, может, свои. Гарри смотрит в потолок. Продавец гладит дочку по голове. Девушка на койке открывает глаза и снова закрывает. Город живёт. Город дышит. Город не спит. Он их медленно поедает.