Маленький город

В кабинете полумрак, пахнет дымом, алкоголем и сладким женским парфюмом. Д сидит за столом, перед ним стопка бумаг. Девушек рядом нет, но слышен смех за шторой. — Шахта пустая. Гарри останавливается у порога. — Совсем? — Как и в прошлый раз. — Д поворачивается. Лицо усталое, но собранное. — Мы опустились глубже, чем планировали. Думали: может, хоть что-то. Угольная крошка, руда, торф — что угодно. Ничего. Он подходит к столу, берёт папку, протягивает Гарри. — Это сводка. Официально пока не объявляли. Я хочу, чтобы ты знал раньше. Гарри открывает папку. Цифры, графики, замеры. Всё по нулям. — Это значит... — Это значит, что ещё год-два такими темпами — и завод встанет. Не потому что люди перестанут крутить. А потому что крутить будет некому. Ты же видишь сводки по смертности. Нормы растут, людей привозят всё меньше, пайки режут. Мы выжимаем из них последнее и делаем вид, что так и надо. Он садится, впервые за разговор. Голос — без пафоса, почти буднично. — Я не хочу делать вид. Я хочу, чтобы на совете мы приняли другое решение. Не латать дыры, а перестроить систему. Но для этого мне нужна поддержка. В том числе твоя. Гарри закрывает папку. — Почему моя? — Потому что ты — Вент. Твой отец был уважаемым человеком. Если ты скажешь, что перемены нужны, — люди послушают. Не все, но многие. — Д смотрит на него прямо. — Я не прошу тебя врать. Я прошу тебя посмотреть на цифры и сделать выводы. Гарри молчит. Цифры перед глазами. Они страшнее любых слов. — Девид будет против, — говорит он наконец. — Знаю. Он считает, что перемены опасны. Что лучше держать строй до последнего. Но последнее уже близко, Вент. Ещё одна пустая шахта — и всё. Я не хочу дожить до этого и сказать: «Мы ничего не сделали». А ты? Гарри не отвечает. Д кивает, будто ответ ему уже ясен. — Подумай. До совета ещё две недели. --- Гарри выходит. Стоит несколько секунд, переваривая. Потом поворачивается к кабинету номер семь. Стучит. — Войди. Светло. Солнце ярко бьет в окно. Гарри щурится, оглядывает кабинет — пусто. Только из-за книжного стеллажа, что отделяет закуток архива, слышен голос: — Я здесь. Проходи. Гарри обходит стеллаж. Маленькая комната. Стол, два стула, старый чайник. Девид уже наливает чай. Здесь нет рубиновых стен, нет телефонов. Только стол, два стула и старый чайник. Гарри садится. Девид наливает ему чай — не спрашивая. — Ты был у Д. Гарри берёт чашку. Молчит. — Он рассказал про шахту. Про цифры. Про то, что система скоро рухнет. — Девид говорит спокойно, без вызова. — И ты ему поверил. Потому что он не врал. Шахта действительно пустая. Людей действительно всё меньше. Он отпивает чай. — Я не буду тебе говорить, что Д лжёт. Он не лжёт. Он просто не договаривает. Гарри поднимает глаза. — Чего? — Того, что будет, если начать менять систему сейчас. Не через десять лет, не постепенно. Сейчас. Когда люди на пределе. Когда заводы держатся на честном слове. Если мы ослабим контроль хоть на день — начнётся хаос. Не свобода, не новая жизнь. Хаос. Люди, которые сейчас хотя бы едят, перестанут есть вообще. Потому что тот, кто крутил из страха, не будет крутить из благодарности. Ему нужно будет время, чтобы понять. А времени нет. Он ставит чашку на стол. — Я знаю, что система — дерьмо. Я знаю это дольше, чем ты живёшь. Твой отец знал. Мы с ним говорили об этом. Он тоже хотел изменить — но не сразу. Он хотел, чтобы сначала люди были готовы. А они не готовы, Гарри. Пока нет. Гарри сжимает чашку. — Д говорит, что если ничего не менять — мы все умрём. — Возможно. — Девид не спорит. — Но если менять неправильно — мы умрём быстрее. И мучительнее. Пауза. — Я не прошу тебя быть со мной, — говорит он тише. — Я просто хочу, чтобы ты думал. Не о том, кто прав. А о том, когда прав. Д говорит: «Сейчас или никогда». А я говорю: «Сейчас — нельзя. Ещё нельзя». Это разные вещи. Гарри молча соглашается. Девид смотрит на него — и в его взгляде не холод, а что-то другое. Тёплое. Печальное. — Ты похож на него, — говорит он вдруг. — Не внешне. Вот этим. — Он кивает на Гарри, на то, как тот держит чашку, как хмурится. — Он тоже не хотел ждать. И я его не виню. Просто... будь осторожен. Гарри встаёт. — Я подумаю. — Этого достаточно. Гарри спускается по ступеням. В голове каша. Д говорит одно, Девид — другое. Оба правы. Оба врут. Или не врут? Он выходит из офиса и идёт не к себе — вниз, на завод. Проверка ещё не сделана, а без его подписи ничего не будет решено. --- Завод гудит. Гул этот низкий, грудной, отдается в ребрах. Здесь не слышно собственных шагов — только ритмичный лязг, шипение пара, скрежет тысяч шестерен, вцепившихся друг в друга мертвой хваткой. Гарри идет вдоль стены. Под ногами — металлические решетки, под ними — маслянистая муть, в которой копошатся тени. Люди внизу, люди вверху, люди везде. Они толкают рычаги, давят на педали, бегут в огромных колесах — человеческие белки в механическом чреве. Главный зал тянется на полкилометра. Своды теряются в темноте, но там, наверху, вращаются валы, толщиной в человеческий рост. Они перекинуты через весь цех, как позвоночник гигантского зверя. Каждый вал — тысяча лошадиных сил, перемолотых в энергию. Каждый вал — сотня жизней, ушедших в кручение. Гарри останавливается у первой контрольной точки. Счётчик на стене показывает число. Он сверяет с планшетом. Сходится. Идет дальше. Следующим цехом идут воротовые машины. Огромные горизонтальные барабаны, вокруг которых толпятся люди. Каждый барабан — два метра в диаметре, с поручнями по окружности, будто колесо для белки, только в человеческий рост. Люди толкают поручни, и барабан медленно вращается, накручивая на себя толстые стальные тросы. Тросы уходят вверх, к системе блоков, и там, в темноте под сводами, поднимают чудовищные грузы — многотонные чугунные болванки, которые потом будут опускать, отдавая накопленную энергию обратно в валы. Двадцать человек на барабан. Лица серые, глаза уставшие. Кто-то спотыкается — его подхватывают, толкают дальше, нельзя останавливаться. Если барабан замедлится, сработает храповой механизм — и людей начнет крутить назад, ломая руки, вырывая суставы. Это называется «обратная тяга». Гарри проходит мимо. В планшете ставит галочку: «Воротовые — норма». Дальше соты. Так их называют рабочие. Официально — пружинные накопители. Вертикальные цилиндры высотой с трехэтажный дом, составленные вплотную друг к другу, как пчелиные соты. Внутри каждого цилиндра — камеры, в каждой камере — пружина в человеческий рост, свитая из толстой, в палец, стальной ленты. Их взводят отдельные бригады — вручную, длинными рычагами, вставляя ворот в специальные гнезда и поворачивая снова и снова, пока пружина не застопорится с лязгом, похожим на удар молота. Сейчас Соты гудят. Не так, как обычно. Гул низкий, больной, будто они поют перед смертью. — Три дня, — говорит кто-то рядом. Гарри оборачивается. Фарид. Старый инженер стоит, привалившись к колонне. Невысокий, жилистый, с жёсткими чёрными усами и густыми, широкими бровями. Руки в масле, лицо в копоти, глаза тёмные, словно впитавшие в себя сажу за долгие годы. — Что — три дня? — спрашивает Гарри. — Если смазку не дадут — рванет. — Фарид кивает на Соты. — Там резонанс нарастает. Я Д докладную писал. Он сказал: «Экономьте». — Сэкономишь тут, — бормочет Гарри. — А ты ему скажи. — Фарид смотрит на него без улыбки. — Ты же у нас свой, начальник учёта. Тебя послушают. — Меня никто не слушает. — Ну да. — Фарид отклеивается от колонны. — Я тоже никого. Уходит, бросая под ноги проклятия. Гарри смотрит на Соты еще минуту. Слушает их больной гул. Потом идет дальше. Смазочные насосы. Здесь люди качают. Просто качают — ручные насосы, длинные рычаги, вверх-вниз, вверх-вниз. Масло идет по трубам к шестерням, к валам, к подшипникам. Без масла металл жрет металл — заклинивает, рвет, убивает. Насосы — чугунные тумбы с поршнем. Рабочий встает, берется за рычаг обеими руками и давит вниз всем телом. Рычаг идет тяжело, с хрипом. Масло толчками уходит в трубы. Гарри проверяет счетчики. Подача снижена на десять процентов. Он записывает в планшет: «Цех 7 — масло ниже нормы. Жалоб от рабочих нет». Они не жалуются. Они просто быстрее устают. Гарри идёт по коридору и хмурит брови. Следующий цех его самый нелюбимый – Печной. Гарри сворачивает в боковой проход. Здесь жарко, дышать нечем. Еще до того, как он видит печи, кожа на лице начинает сохнуть, воздух становится плотным, горьким. Огромное помещение, залитое красным. Вдоль стен — печи, в рост человека, с тяжелыми чугунными дверцами. Перед ними — люди, голые по пояс, мокрые от пота, в рукавицах, которые дымятся. Они открывают дверцы — и жар бьет наружу так, что воздух дрожит. Внутри печей — пружины для Сот. Они лежат на поддонах, раскаленные добела. Рабочие длинными крюками вытаскивают их, тащат к огромным чанам с маслом. Пружина шипит, плюется паром, масло закипает, воняет гарью. У наковален другие люди кувалдами правят покоробленный металл. Удары гулкие, тяжелые, разносятся по цеху. Гарри идет вдоль печей. Мимо проносят болванки — раскаленные, красные, от них пышет так, что хочется зажмуриться. Рабочие расступаются, но не смотрят. В углу цеха — груда металлолома. Туда скидывают то, что уже нельзя починить. Ржавые шестерни, погнутые валы, треснувшие кожухи. Гарри задерживается на минуту, смотрит, как очередную пружину окунают в масло. Пар взрывается облаком, скрывая людей. Потом идет дальше. К выходу, к лестнице, наверх. В спину дышит жар. --- Подъем наверх занимает десять минут. Гарри возвращается в офис. Садится за стол. На столе — гора бумаг. Отчёты, заявки, списки, наряды. Он начинает разгребать. В дверь даже не стучат, просто открывают и входят. Это Борк. Огромный, лысый, с тяжелым подбородком. Кладет на стол папку. — Подпиши. Гарри открывает. Список фамилий. Напротив каждой — количество ЕЕ – энергетических единиц, которое надо списать. Наказания. — Это все? — Это за неделю. — Борк усмехается. — Легкие еще. Кто опоздал, кто не додал. Трое с завода — там уже вторая статья, но я пока придержал. — Придержал? — Ну. — Борк пожимает плечами. — Может, договоримся. Гарри смотрит на него с подозрением. Борк ждет. — О чем? — О том, что ты слишком много подписываешь, Вент. И слишком мало спрашиваешь. Д говорит, ты мягкий. — Д говорит много чего. — А ты слушай. — Борк наклоняется, опирается кулаками о стол. — Тебе же лучше будет. Гарри молчит. Берет перо. Подписывает. — Всё? — Пока всё. — Борк забирает папку. — Увидимся. Гарри трёт переносицу. Одну бумагу откладывает в сторону — там женщина, у которой ребенок. Написано: «Недостача ЕЕ, направить на переработку». Он пишет на полях: «Отложить. Проверить позже». Айра так же заходит без стука – у них с Борком это семейное. Женщина лет сорока, сухая, острая, с тонкими губами. Бросает бумаги на стол. — На квартал. Утверждено Советом. Гарри смотрит. Выработка повышена на три процента. Пайки снижены на пять. — Люди не вытянут, — говорит он. — Вытянут. — Айра даже не смотрит на него. — У них выхода нет. — А если упадут? — Новых привезут. — Она пожимает плечами. — Ты же знаешь, Вент. Людей много. Энергии мало. Гарри молчит. — Что-то еще? — Да. — Она достает еще один лист. — Твои личные. Модре просила напомнить, что у нее новые девочки. Говорит, заходи, если надоели старые. Гарри усмехается. — Передай Модре, что со старыми пока справляюсь. — Справляешься? — Айра поднимает бровь. — Утром, говорят, брал. Рыженькую. — Твоя осведомленность пугает. — Моя работа — знать. — Она убирает лист. — Но Модре все равно зайдет. Ты же у нас ценный кадр. Холостыми не разбрасываемся. — Я не холост. — По бумагам — да. — Айра усмехается. — А по факту ты один уже лет пять. Все знают. Гарри молчит. — Ладно, работай. Уходит. --- Близится вечер. Гарри собирает отчёты. Два экземпляра — для Д, для Девида. Подписывает последние бумаги, складывает в папки. Сначала идет к Д. Кабинет номер шесть. Д бегло просматривает цифры, кивает. — Нормально. Гарри забирает подписанный экземпляр, выходит. Потом — к Девиду. Тот читает дольше. Водит пальцем по строкам, сверяет с какими-то своими заметками. — Цех семь, — говорит он. — Масло ниже нормы десятый день. Почему? — Айра режет, — отвечает Гарри. — А ты молчишь. — Я пишу в отчётах. — Мало. — Девид откладывает бумаги. — Мало писать, Гарри. Надо говорить. Прямо. В глаза. Гарри кивает. Сил спорить нет. — Ладно. Иди. --- Гарри выходит. В коридоре пусто. Только лампы гудят под потолком — ровно, устало, как всё в этом городе. Он идет к лестнице. Спускается этажом ниже, потом ещё одним. Проходит мимо закрытых дверей, за которыми спят такие же, как он, — начальники, учётчики, инженеры. Внизу, сквозь стены, пробивается гул. Завод не спит. Никогда. Гарри выходит во внутренний двор. Холодно. Небо серое, без звёзд. Где-то далеко, за стеной, воет сирена. Он стоит минуту. Смотрит на трубы завода, из которых валит пар. Думает о том, что сказал Девид: «...однажды, когда нас не станет, именно тебе придется решать, какой будет эта система. Сможешь ли ты её изменить». Потом идёт к себе. Комната встречает его тишиной. Гарри снимает служебный браслет. Такой здесь есть у каждого, но они немного разные: у рабочих — учётные браслеты. Серые, грубые, с одной шкалой. Щёлкают при каждой трате ЕЕ. Снимаются только с мясом. У начальников — служебные. Тяжелее, из тёмного металла, с двумя шкалами. Одна — личный счёт ЕЕ. Вторая — уровень доступа: к каким механизмам, дверям, зонам можно входить без дополнительных проверок. Гарри привык к этому. Иногда забывает, что он на руке, — но браслет напоминает: цепляется за рукав, холодит запястье, щёлкает, когда Гарри проходит через турникеты в офис. Он раздевается, ложится на койку. Смотрит в потолок. Механический календарь на стене щёлкает. Ещё один день прошёл.