Согласовано, но не одобрено

      Проблема обнаружилась из-за невиннейшей на свете вещи — коробки образцов декора, которую флорист прислал на пробу для утверждения. Панси разложила образцы на столе: гирлянды из белых роз, связки полевых цветов, и среди прочего — россыпь маленьких зачарованных бумажных сердечек, парящих над столом с тихим, мелодичным гудением.       Джордж, взглянув на сердечки, вдруг застыл с выражением человека, увидевшего призрак.       — О нет, — сказал он. — Только не это.       — Что не это? — Панси удивлённо подняла на него глаза. — Это просто декоративные сердечки, Уизли, не самое страшное, что нам предлагали на этой неделе.       — Это напоминает мне, — сказал он медленно, — о пятом курсе.       Панси почувствовала, как у неё внутри что-то мгновенно похолодело — не от испуга, а от узнавания, стремительного и совершенно однозначного.       — Не смей, — сказала она.       — Валентинки-невидимки, — сказал Джордж со странной, задумчивой ностальгией в голосе, полностью проигнорировав её предупреждение. — Помнишь? Мы с Фредом тогда только начинали экспериментировать с зачарованной бумагой, и…       — Я прекрасно помню, — отрезала Панси голосом, в котором зазвенела ледяная сталь, совершенно неожиданная после нескольких недель относительно мирного сотрудничества. — Я помню, как посреди Большого зала, на глазах у всей школы, включая, на минуточку, Драко Малфоя, которому я в тот момент отчаянно пыталась понравиться, из ниоткуда материализовалось поющее сердце и начало во весь голос сообщать, что «мисс Паркинсон тайно вздыхает по каждому симпатичному лицу в радиусе видимости, но ни один симпатичный молодой человек не отвечает взаимностью».       Джордж моргнул.       — Это… не совсем то, что я помню.       — Конечно, не то, — процедила Панси. — Ты был на другом конце зала, хохоча вместе с братом, пока я хотела провалиться сквозь землю от унижения.       — Погоди, — Джордж поднял руку, явно пытаясь выстроить события в голове заново. — Валентинка-невидимка вообще-то была нацелена не на тебя.       — Прошу прощения?       — Она была нацелена на Миллисенту Булстроуд, — сказал он с нарастающей неуверенностью человека, вдруг усомнившегося в собственной многолетней версии истории. — Мы делали её по заказу… кого-то, кого я уже не помню, кто хотел разыграть Миллисенту из-за какого-то спора о зельях. Заклинание должно было сработать, когда адресат сядет на определённое место за столом.       — Значит, вместо Миллисенты оно сработало на мне.       — Видимо… да, — медленно проговорил Джордж, и на его лице всё отчётливее проступало нечто похожее на настоящий, неподдельный ужас запоздалого осознания. — Мы с Фредом тогда просто увидели, что валентинка сработала, услышали общий смех и решили, что розыгрыш удался, как задумано. Мы даже не проверили толком, на кого именно она сработала — слишком заняты были, наслаждаясь эффектом.       Панси молчала, чувствуя, как старая, годами лелеемая обида внутри неё вдруг зашаталась под тяжестью новой информации, не зная, куда себя деть.       — То есть вы даже не знали, что это была я, — сказала она наконец, — и просто наслаждались представлением, пока я хотела умереть от стыда за столом Слизерина.       — Панси, — сказал Джордж, и в его голосе не осталось и следа привычной беспечности, только настоящее, тяжёлое раскаяние, — я правда не знал. Если бы знал, что это причинило кому-то настоящую боль, а не просто было забавной путаницей адресатов, я бы…       — Ты бы что? Извинился перед слизеринкой в разгар войны факультетов? — в её голосе всё ещё звучала горечь, но острота уже начинала уступать место чему-то более сложному, более уставшему.       — Я бы, по крайней мере, попытался, — сказал он тихо. — Мне правда жаль, Панси. Не за розыгрыш как таковой — розыгрыши такого рода были нашей с Фредом стихией, и я не буду притворяться, что сожалею об этом в принципе. Но мне жаль, что именно тебе досталась та часть, где смешно было не тебе, а всем остальным.       Панси долго смотрела на него, взвешивая эту неожиданную искренность против многолетней, уже почти сросшейся с её характером обиды, — и, к собственному удивлению, обнаружила, что весы клонятся не в ту сторону, в какую она привыкла.       — Знаешь, что самое нелепое? — сказала она наконец, опускаясь на стул с тяжёлым вздохом. — Я носила эту историю с собой семь лет. Каждый раз, когда я думала о тебе, я вспоминала именно тот день — не потому, что была так уж сильно ранена, а потому что было проще злиться на конкретного человека за конкретный инцидент, чем разбираться в том, почему мне вообще было так важно, понравлюсь я Малфою или нет.       — А теперь?       — А теперь я организую свадьбу твоей сестры вместе с тобой, и Малфой давно и благополучно является женихом моей лучшей подруги, а не объектом моих подростковых терзаний, так что вся эта история давно потеряла первоначальный смысл. — Она невесело усмехнулась. — Оставив после себя только обиду по инерции. Довольно глупо, если задуматься.       — Не глупо, — сказал Джордж, садясь напротив неё с непривычной для него мягкостью в голосе. — Обиды редко бывают логичными. Иначе психотерапевты остались бы без работы.       Панси фыркнула — почти против воли, но искренне, — и почувствовала, как многолетнее, тщательно взращённое раздражение на этого конкретного человека наконец-то, спустя семь лет, начинает по-настоящему рассеиваться.       — Ладно, — сказала она. — Индульгенция, Уизли. Но одноразовая и требующая отдельной заявки в случае повторных инцидентов.       — Заявку обязуюсь заполнить по всей форме, — торжественно пообещал он. — В трёх экземплярах, если понадобится.       — Теперь ты просто издеваешься.       — Учусь у лучшего организатора, которого знаю.       Панси покачала головой, но не смогла сдержать улыбку, а Джордж, глядя на неё с тем тёплым, необычно серьёзным выражением, что появлялось у него теперь всё чаще, вдруг протянул руку и осторожно, будто извиняясь за что-то куда более давнее и куда более важное, чем просто розыгрыш семилетней давности, коснулся её ладони, лежавшей на столе.       — Спасибо, что рассказала мне, — сказал он тихо. — Правда. Это многое объясняет из того, почему ты первое время смотрела на меня как на личного врага.       — Я до сих пор иногда смотрю на тебя как на личного врага, — сказала Панси, хотя её пальцы, вопреки словам, не спешили выскальзывать из-под его ладони.       — Знаю, — сказал он с той самой, уже знакомой ей улыбкой. — Мне даже начинает нравиться этот взгляд.       — Это очень тревожная черта характера, Уизли.       — Полностью с тобой согласен, Паркинсон.       Они посидели так ещё немного — рука в руке, среди разбросанных по столу образцов декора и всё ещё тихо гудящих бумажных сердечек, — и Панси подумала, что, пожалуй, впервые за семь лет эти конкретные сердечки перестали казаться ей символом унижения, обернувшись чем-то куда более странным и куда более обнадёживающим.