Твой дорогой Н

Жизнь потихоньку ускользала из него вместе с магией. Чёртовы бабочки стали постоянными его спутницами и уже не удивляли. Поначалу, подпитанный вкусными поцелуями Грейнджер в архиве, он чувствовал себя вполне сносно. Любое действие совершал исключительно с помощью магии и упивался этим, много времени провёл в беседах с отцом, варил зелья впрок и штудировал книги в библиотеке министерства, куда проникал по письменному разрешению от бывшего начальника. Теодор ему почти не соврал, ведь сказал, что ищет способ помочь безнадёжно больному отцу. Он даже видел несколько раз её издалека... Но видеть — не равно касаться, потому физического улучшения не ощутил, лишь усилил моральный голод. К середине второй недели Теодор понял, что больше не может находиться на людях: извращённый инстинкт самосохранения требовал отыскать жертву и предаться с ней разврату со всеми вытекающими последствиями, поэтому он больше не покидал пределов поместья. В начале третьей недели он в последний раз смог наколдовать люмос... И организм дал сбой. Тео не думал, что истощение наступит так скоро: обычно он выносил примерно месяц без подпитки, а тут... Чуть больше двадцати дней. Отчаяние затопило душу до краёв, когда после произнесённого заклинания и пасса палочкой не произошло ничего. В тот день Теодор осознал весь ужас своего положения: запертый в поместье с умирающим отцом и домовиками, ежесекундно слабеющий волшебник. Тогда-то и появились первые бабочки, которых он раньше видел только на телах своих жертв. Сначала на коже возникало точечное голубоватое свечение, которое росло вверх, постепенно принимая форму насекомого с изящными крыльями. Тот, кто придумал это проклятие, явно был грёбаным эстетом. Умирать — так красиво, верно? Тео считал, что эта магия чем-то схожа с патронусом, поскольку очень уж бабочки походили на призрачных защитников своим светом. Он даже пытался схватить одну из них за крылышки, чтобы рассмотреть получше, но от касаний они рассыпались в призрачную пыль. Когда отец впервые увидел это зрелище, смеялся, пока не закашлялся, рассыпая вокруг себя искры. Старика очень позабавил факт, что обоих Ноттов смерть забирает со спецэффектами: один кашляет огнём, со второго взлетают бабочки... Было бы смешно, если бы не было так грустно. За пару дней до визита Грейнджер Теодор не смог утром подняться с постели самостоятельно и был вынужден просить о помощи верного Холли. К тому моменту он осознал, что согласен на Азкабан, преисподнюю и ад, лишь бы Гермиона явилась и спасла его. Тогда-то он и рассказал отцу, кто его истинная, на что получил совет засунуть подальше свою принципиальную позицию и связаться с ней. Он отчаянно хотел жить, потому сеял на страницах сквозного блокнота мольбы ей, чтобы пришла, просто прикоснулась, дала шанс продолжать дышать, и тут же приказывал домовику выводить написанные строчки, испытывая ярость по отношению к самому себе. Теодор спал со сквозным блокнотом в руках, перелистывал страницы, ждал, что появятся новые строки, но... ничего. Пустота. За день до её неожиданного визита Тео этой вещицы не нашёл, а Холли под угрозой наказания сообщил, что по приказу Нотта-старшего доставил блокнот ему. Тео вспомнил их с Грейнджер жаркие переписки и приуныл: очень не хотелось, чтобы папенька узнал, как сильно его сыночек мечтает вставить грязнокровке по самые гланды и в какой именно позе и куда хотел бы ей кончить, но сил не было даже на повышение голоса в адрес эльфа. — Холли, я скоро умру, — безэмоционально говорил он домовику за несколько часов до прихода Грейнджер, пока эльф помогал драгоценному хозяину принять ванну. — Ты должен позаботиться об отце. — Молодой хозяин не может умереть! — отрезал домовик, смывая пену с кудрей Теодора. — Молодой хозяин должен дождаться мисс! — Что ты несёшь, Холли, — он глубоко вздохнул, прикрыв глаза. — Мисс запретила приближаться к ней, и сюда не явится. — Холли может перенести её сюда, только прикажите! Тогда Теодора позабавило предложение домовика. — Мисс считает, что я должен понести наказание за свои дела, — он держался за стену, пока домовик вытирал его тело пушистым белоснежным полотенцем. — Мисс в какой-то степени права, — он вздохнул. — Не думал, что когда-нибудь тебе снова придётся нянчиться со мной, как в детстве. — Для меня честь служить молодому хозяину, — домовик щёлкнул пальцами, и тёмно-зелёный бархатный халат упал на плечи Теодора. — Холли отдал бы жизнь, лишь бы его добрые хозяева поправились, — он вдруг всхлипнул, пока вёл Тео до кровати. — Не реви, — вздохнул Теодор, упав на постель. — Я верю, что она не позволит мне погибнуть, — он ободряюще улыбнулся и прикрыл глаза, — не надеюсь, но верю. А через несколько часов судорожно касался её кожи, впитывая опьяняющую жизненную энергию, что исходила от сидящей на нём девушки. Что там она говорила? Признаться? Без проблем, только сначала овладеет ею. Можно сразу в Азкабан из этой самой комнаты, можно в чистилище, на круг ада в компанию прелюбодеев, что угодно, только наконец-то раствориться в ней полностью. Гермиона явилась к нему в чёртовой форме, словно ангел правосудия, и он был готов бросить к её ногам свою свободу. О чем она там попросила? Отпустить инкуба? Да... — Ты всё равно не познаешь разницы, — шептал Тео, подталкивая её выше, — давай, Гермиона, смелее. — Я стесняюсь, — пискнула она, но всё-таки, зажмурившись, перекинула ногу через его шею и замерла. — Напомню, что в Хогвартсе ты с упоением облизывала мой член, почему я не могу хотеть попробовать на вкус тебя? Он обхватил её бёдра руками и с давлением потянул вниз, заставляя Гермиону опуститься. Нежно коснулся губами внутренней поверхности бедра и одним движением разорвал её бельё в районе ластовицы. — Ты что делаешь, Нотт?! — её возглас утонул в стоне, потому что Тео провёл кончиком языка по слизистой, отмечая, как рвано она выдохнула. Повторил движение. Девушка тихо застонала, упираясь руками в спинку кровати. — Я куплю тебе новое бельё, — Теодор облизнул два пальца и медленно ввёл их в трепещущую плоть. Закусив губу, заворожённо следил за движением собственной руки. Он не торопился, делал всё нарочито медленно. — Ты... Ты сказал, что я не... А-ах, не познаю разницы. Почему? — Сравнить будет не с чем, — не позволяя ей ничего возразить, он снова приник губами к нежной коже. Обвёл набухший бугорок языком, втянул его в себя, создавая вакуум, выпустил. По пальцам на ладонь стекала её влага... Он убрал руку, но тут же заменил её своим языком. Грейнджер сдавленно простонала его имя, а напряжение в собственном теле практически дошло до предела. Он обхватил ладонью свой член и нарочито медленно провёл по нему сверху вниз и прикрыл глаза. Снизу вверх... Она ведь просила дать волю инкубу, да? Тео звучно шлёпнул её по ягодице, вызвав возмущённый стон. Чуть прихватил зубами нежную кожу на её бедре. — Ну-ка, слезай с меня. Гермиона издала разочарованный вздох и перекинула через него левую ногу. Тео приподнялся на локтях, глядя на полуобнажённую девушку. Красивая, как нимфа. Даже с юбкой, сбитой вокруг талии, и порванными трусиками там же. Он проследил за её взглядом и усмехнулся: Грейнджер внимательно изучала его стояк. Что же, пришло время познакомить их поближе. Он скинул с себя халат и бросился на Гермиону, подмяв её под себя. Поцеловал, не дав опомниться, одновременно с этим скользнув в неё пальцами. Девушка выгнулась ему навстречу, поглаживая его спину. Тео разорвал поцелуй, мазнул губами по её щеке и резким движением вошёл в неё. Он замер. Прикрыв глаза, наслаждался тем, как плотно её стенки сжимают его. Силы вернулись к нему полностью, магия едва не искрила на кончиках пальцев. Теодор распахнул глаза и внимательно посмотрел на лежащую под ним девушку. Совершенство... — Тео... — её руки скользнули вверх по его предплечьям. — Что-то не так? Он покачал головой. Нет, блять, всё наконец-то так. Он плавно двинул бёдрами назад, почти выйдя из неё, но тут же, подхватив под коленом её ногу, грубо толкнулся вперёд и... дал волю своей инкубьей сущности. *** Гермиона сдавленно охнула, когда он вошёл в неё грубым толчком. Не от боли, нет, Нотт сделал достаточно для того, чтобы как следует её разогреть, скорее, от неожиданности и перемены в его поведении, но долго думать об этом она не смогла по причине яростных резких движений, которыми он буквально вбивался в неё. Правой рукой он придерживал её колено, левой же сжимал её грудь. Гермиона зарылась пальцами в собственных кудрях, позволяя Теодору буквально терзать её тело, но, она поклялась бы чем угодно: так хорошо ещё не было. Ладонь Тео переместилась с груди на её шею, слегка сжав, и её стоны стали отдавать хрипотцой. Он снова толкнулся особенно глубоко и резко вышел, и Гермиона разочарованно заскулила, за что моментально получила звучный шлепок по бедру. — На животик перевернись, — наклонившись к ней, прошептал Тео, но она вместо этого впилась в его губы поцелуем и чуть прикусила его нижнюю, за что получила очередной шлепок. Она резко вскинула бёдра, ощутив стимуляцию пальцами. — Я сказал, перевернись! Гермиона послушалась и встала на колени, прижавшись грудью к простыни. Застонала, когда горячая головка задела набухший бугорок, и всхлипнула, когда он плавно вошёл в неё. Волосы натянулись на затылке: Теодор схватил их в кулак и потянул на себя, набирая темп. Другая его рука легла на её промежность. Пальцы закружили по влажной коже, вырывая из её груди стоны. Она упёрлась лбом в собственную руку, ощущая, как по приоткрытым губам течёт слюна. В какой-то момент его движения стали резче, их тела соприкасались с звучными шлепками. Тео особенно сильно потянул её за волосы и замер... он, но не его пальцы. От чувственных быстрых касаний Гермиона завертела бёдрами, самостоятельно насаживаясь на него. Теодор выпустил её волосы и обнял под грудью свободной рукой, прижимая к себе. Не прекращая стимуляцию руками, задвигался, и Гермиона выкрикнула его имя, ощущая, как по всему телу распространяется дрожь. Тео перебросил её волосы на одну сторону и чуть прикусил нежную кожу шеи, кончая. Потеряв равновесие, оба рухнули на кровать, восстанавливая дыхание. Теодор притянул её к себе и поцеловал в висок. И тут Гермиона увидела это. Бабочки. Целая стайка призрачных бабочек кружила прямо над ними, постепенно растворяясь в воздухе. Сильные руки крепко обняли её за талию. Гермиона повернула голову в его сторону и заметила, как внимательно любимые синие глаза следят за тающими призрачными насекомыми. — Ты жива, — он снова поцеловал её в висок, затем перешёл на лоб, щёки, скулы, подбородок... Тео целовал её хаотично, беспорядочно, и Гермиона вдруг ощутила влагу, когда он соприкоснулся с ней щекой. — Жива, моя Белоснежка. Затуманенный недавним оргазмом мозг не сразу сообразил, почему Тео так реагирует. Когда в воздухе растворилась последняя бабочка, Гермиона осознала: проклятие снято.