Твой дорогой Н

В утреннем воздухе растворялись сизые перья сигаретного дыма. Тео курил, облокотившись о перила собственного балкона, рассматривая всё ещё спящую Медиум Лэйн. Здесь было тихо… Как-то ему доводилось просыпаться в магловской части Лондона, где звуки не утихали совсем: шорох автомобильных шин по асфальту, музыка из баров и окон некоторых домов, звон этих странных разноцветных штук, разрешающих перейти на другую сторону улицы. Магловский Лондон будто и не засыпал никогда, а вот магический на несколько часов всё-таки впадал в дрёму. Он передёрнул плечами от прохладного ветерка, скользнувшего по обнажённому торсу, сделал крепкую затяжку. Смотрел на улицу, а видел перед собой испуганную девушку. Её беззащитный вид сделал своё дело, и Теодор просто не сдержался: сжавшуюся в дрожащий комочек Грейнджер захотелось успокоить и спрятать от всего мира за своей спиной. Тео зажмурился, ведь понял, что проигрывал. Принцип «никаких служебных романов» пошёл трещинами, когда её мягкая щёчка доверительно прижалась к его, и начал разваливаться, когда её дрожащие губы скользнули вдоль шрамика, который она приметила в первый день. Нотт прочертил эту линию подушечкой пальца, прикрыв глаза, вспомнил её губы, как решился, как она льнула к нему, целуя, какой горячей была… — Ты влип, Теодор, — произнёс вслух, избавившись от тлеющего в руке окурка. Задумался, насколько оно взаимно, и повёл свой разум в хитросплетения воспоминаний последних нескольких месяцев. При всём своём несколько развязном поведении, Теодор хорошо выполнял работу, погружаясь в неё с головой. Он привык не обращать внимания на отвлекающие факторы, фокусировался исключительно на делах и не позволял себе промахов в службе. А дело вот в чем. Нотт-старший отбывал в Азкабане пятилетний срок, ведь носил на предплечье метку и в определённый период жизни гордо именовал себя пожирателем смерти. Его устои несколько пошатнулись после появления на свет Тео — желанного, долгожданного наследника, позднего ребёнка и… наполовину сироты. Мать подарила ему жизнь ценой своей собственной, и Нотт-старший едва не сошёл с ума от горя, когда заплаканный эльф сообщил эту новость. Он не прикасался к новорождённому в первую неделю его жизни, сгорая в агонии утраты любимой женщины, лелеял растущую в душе ненависть к собственному ребёнку, пока не посмотрел в его глаза. Синие. Такие же, как у матери. С того самого дня Теодор стал приоритетом в глазах своего отца. Так и рос, окружённый скупой, но всё-таки любовью. Нотт-старший оберегал его, воспитывал строго, но прощал мелкие шалости и крупные траты. Из-за заключения отца Тео и попал в министерство… Просто служащим позволялось посещать Азкабан чуть чаще, чем раз в полгода. «Нотты друг друга не бросают, Теодор», — слова отца навсегда отпечатались в голове, хотя и без этого изречения Тео и не думал его бросать. Терпеливо ждал возвращения папеньки, по возможности выпрашивал короткие посещения у стражи Азкабана и регулярно появлялся на пороге родного поместья, чтобы эльфы не забывали о существовании в природе хозяев, но вот жить там в полном одиночестве он не смог. Зарывшись пальцами в волосы, Тео попытался представить реакцию папы на новость о чувствах к маглорожденной. Едва ли не рассмеялся: подзатыльник ему обеспечен, но без лекции о важности чистоты крови. Тео прекрасно знал, как сильно им дорожил отец, и даже не сомневался, что за возможную связь с Гермионой его не лишат наследства, а, возможно, ещё и похвалят. Всё могло бы быть так просто! Теодор усмехнулся: могло бы! Если бы не череда выборов отца, но за это Тео не смел его ненавидеть и винить. Он скучал без отца. Не хватало полноценных бесед, советов и просто ощущения родного человека рядом. Пятиминутные беседы в волшебной тюрьме не могли восполнить этот пробел в его душе… и дать ответ на один очень волнующий Теодора вопрос, ведь их общение происходило строго в присутствии авроров. Семейными тайнами делиться с ними не желал ни один из Ноттов. Он вернулся в спальню, рухнул на кровать лицом вниз. Засыпая, понял, что Гермиона чуть ли не с самого первого дня бросала в его сторону весьма красноречивые взгляды, просто он их не замечал. — И что теперь делать? — глухо пробормотал вслух, обнимая руками подушку, и уснул.

***

На следующий день после нападения Гермиона пришла на работу помятая и невыспавшаяся. Ей приснился очередной будоражащий кровь сон, всю ночь она металась по простыням и проснулась под утро перевозбуждённая, с покрытым испариной лбом и ноющим от мышечных сокращений животом. Это начинало пугать… Утром за завтраком она как можно спокойнее спросила у родителей про странную записку, но, к огромному удивлению Гермионы, они видели перед собой лишь голый клочок желтоватой бумаги. Это означало лишь одно: записку подбросил волшебник. Кто-то совершенно точно хотя бы раз, но проник в её дом, и от этого стало жутко. Она решила, что сегодня же попросит Гарри помочь с обновлением защитных чар её дома и покажет ему злосчастный клочок пергамента. Правда была в том, что больше всего Гермиону волновало другое… На губах всё ещё горел поцелуй Теодора. После того, как Фрейзер увел её из кабинета, она не видела Тео. Понятия не имела, как с ним теперь себя вести. Шагала по коридору к их кабинету дольше обычного, лениво переставляя ноги. Старалась дышать размеренно, что получалось из рук вон плохо: сердечко было готово вырваться из груди, проломив в волнении рёбра. Она замерла у входной двери, собираясь с мыслями, и… Решила, что не станет у него ничего спрашивать. Посмотрит на его реакцию, послушает его слова. В глубине души надеялась на тёплый приём, но Тео сухо поприветствовал её, вернув внимание лежащему перед ним пергаменту, и она моментально сникла. В принципе, ожидаемо… С отвращением Гермиона взялась за перо, намереваясь выписать штраф своему вчерашнему обидчику. Ей безумно хотелось домой. Зарыться в одеяло, спрятать под подушкой лицо и рыдать, пока сон не сморит её. В кабинете царила гнетущая тишина, и впервые за все эти месяцы Гермионе не хотелось смотреть в его сторону. Видимо, Тео всё для себя решил… — Гермиона? От звука его голоса она вздрогнула так сильно, что посадила на пергамент уродливое пятно. Подняла голову и встретилась взглядом с синими омутами… — Теодор? Он тоже выглядел немного помятым и будто бы невыспавшимся. Некоторое время они смотрели друг на друга молча. — Я должен тебе сказать, — бесцветным голосом начал Тео, — я… против служебных романов, — медленно проговорил и пригвоздил её к месту своими сапфировыми глазами. — Зачем тогда ты меня поцеловал? — что это с её голосом, что за ломкость? Теодор сцепил руки в замок, прикусив щеку. Отвернулся к зачарованному окну. — Решил, что это лучший способ успокоить тебя, — не оборачиваясь, Тео пожал плечами. — Ясно…

***

Теодор услышал тихие шаги и щелчок дверного замка, после которых в кабинете стало тихо. Он прислонился лбом к прохладному стеклу, зажмурившись. Знал, что сделал ей больно, выстрелив словами в упор в робкую надежду, ведь анализ её поведения натолкнул Теодора на мысли о том, что симпатия вполне себе взаимна. Что же, так будет лучше для неё, да и для него тоже. Вчерашние события показали, что он легко теряет контроль, когда к его губам прижимаются её, жадные до ласки. Контроль ему нельзя было терять ни в коем случае. Потеря контроля делала его непредсказуемым. В кабинет влетел сияющий патронус, который завис перед Теодором и заговорил голосом Фрейзера. «Мисс Грейнджер попросила отгул, Тео, посмотри, что там с её делами. Говорит, ещё не пришла в себя после вчерашнего». Теодор прикрыл глаза. Как же двусмысленно звучало это «после вчерашнего».

***

Ей ещё никогда так сильно не хотелось, чтобы Блейз был в кофейне. Сердце заходилось, ныло и желало покинуть пределы грудной клетки, а душа рвалась на части. Ну вот какого чёрта?! Чем она заслужила эту боль? Гермиона буквально вывалилась из камина… Прямо в руки Блейза, сильно удивив его. — Грейнджер? — он легонько сжал её плечи. — Что случилось? На тебе лица нет! — Блейз… — шепнула и уронила голову на его плечо, не в силах больше сдерживать слёзы. — Милостливый Мерлин, что случилось? Она не отвечала, продолжая плакать в его плечо. Блейз глубоко вздохнул и мягко повёл её в сторону своего кабинета, поскольку расспрашивать при посетителях не хотел. — Держи, — в кабинете он наколдовал ей стакан воды, предварительно очистив от сажи её одежду и усадив на диванчик. — Что случилось? — Ты был прав, — тихо проговорила Гермиона, — мне не стоило связываться с Ноттом. — Что он сделал с тобой? — глухо спросил Блейз, и Гермиона заметила, как он бегло осмотрел всё её тело. — Поцеловал… — она глубоко вдохнула, — а потом сказал, что против служебных романов. Блейз облегчённо выдохнул, а Гермиона, поглощённая собиранием собственного разбитого сердечка, этого не заметила.