Я всё ещё тебя ненавижу...

***

Тишина в Малфой-мэноре была особенной. Не та гнетущая, ватная тишина времен войны, когда каждый скрип половицы мог означать появление Темного Лорда или его змеи, и не та напряженная тишина судебных заседаний, когда решалась судьба семьи. Нет, эта тишина была... пустой. Как заброшенный зал, из которого вынесли всю мебель, оставив лишь эхо былых шагов. Прошло три года после Битвы за Хогвартс. Три года, как мир перевернулся, и на его обломках, покрытых пеплом и пылью, начало строиться что-то новое. Драко Малфой стоял у высокого окна в своей старой спальне. Лондонский дождь, серый и нудный, барабанил по старым витражам, искажая очертания сада, превращая идеально подстриженные кусты в размытые пятна. Он смотрел на этот дождь и думал о том, что война — это не просто финальная битва, не просто яркая вспышка зеленого света. Война — это то, что остается после. Это пустота, которую нужно чем-то заполнить. Он провел ладонью по гладкому дереву подоконника. Его пальцы, длинные и тонкие, уже не дрожали при воспоминаниях о Темной метке. Метка, бледный след на бледной коже, больше никогда не горела, но он перестал смотреть на нее по утрам. Научился не смотреть. Научился проходить мимо зеркал, не задерживая взгляда на собственных глазах, в которых слишком часто читалась усталость, несоразмерная его двадцати трем годам. Жизнь семьи Малфоев изменилась до неузнаваемости. Люциус Малфой, некогда один из самых влиятельных и богатых магов Британии, чье имя заставляло министров дрожать от страха, теперь редко покидал свои апартаменты. Он превратился в тень самого себя. Сутулый, с сединой, густо посеребрившей его некогда безупречные светлые волосы, он проводил дни в библиотеке или в зимнем саду, перебирая древние фолианты, которые раньше считал бесполезным хламом. Он стал тихим. Слишком тихим. Драко иногда замечал, как отец смотрит на пустой камин, и в его глазах читалась такая глубокая, въевшаяся в душу тоска, что Драко поспешно отводил взгляд. Разговоров о прошлом они избегали. Никто не упоминал имя Волан-де-Морта, никто не говорил о том, что Люциус был его приближенным, что их дом служил штабом для темнейших ритуалов, что стены этого поместья были свидетелями пыток и смерти. Они жили словно в хрупком стеклянном шаре, где любое неосторожное слово могло разбить иллюзию нормальности. Нарцисса, напротив, стала стержнем семьи. Если раньше она была холодной и недосягаемой аристократкой, чья главная забота заключалась в безупречности внешнего вида, то теперь в ней проявилась стальная воля, о которой Драко даже не подозревал. Она взяла на себя все финансовые вопросы, общалась с адвокатами, которых у Малфоев теперь было трое, и, что самое важное, она оберегала Драко. Не той душащей материнской любовью, которая свойственна обычным семьям, а скорее пониманием того, что он — единственная надежда на будущее их рода. Она смотрела на него и видела не просто сына, а возрождение. И этот взгляд, полный молчаливой надежды, иногда давил сильнее, чем проклятия судей. Отношения Драко с родителями стали... спокойными. Странное слово для семьи, которая всегда жила на грани эмоционального взрыва, где слова метались, как заклинания на дуэли. Они стали избегать резких тем. Вечера проходили в гостиной: Люциус читал газету, но Драко знал, что отец не видит ни строчки; Нарцисса вышивала — занятие, которое она презирала в юности, но которое теперь успокаивало её нервы; Драко сидел в кресле у камина и смотрел на пляшущие языки пламени. Иногда они обменивались ничего не значащими фразами: «Чай будет?», «Как погода в Лондоне?», «Не хочешь прогуляться, Драко?». Это было похоже на танец призраков, которые еще не осознали, что они мертвы. Драко перевел взгляд на шкаф. Там, в углу, висела старая школьная мантия, пыльная и забытая. Эмблема Слизерина всё еще виднелась на ней, чуть выцветшая, но четкая. Он не надевал её три года. Как и не надевал ничего зеленого и серебряного. Сейчас его гардероб состоял из сдержанных черных, серых и темно-синих тонов. Безликих, безопасных. Он хотел быть незаметным. Он хотел, чтобы люди смотрели на него и видели не наследника Пожирателей Смерти, а просто... человека. Он подумал о том, кем был раньше. Задиристым, высокомерным мальчишкой, который считал, что ему всё позволено. Который верил в чистоту крови так же свято, как верил в то, что солнце встает на востоке. А потом настал тот день. Тот день, когда он смотрел в глаза Гарри Поттеру в особняке, и вместо триумфа Пожирателя Смерти он почувствовал только ледяной ужас. Он не узнал его тогда. Смотрел на заляпанное грязью лицо, на сломанные очки, на этого мальчика, который был их врагом, и... он солгал. Не сказал Беллатрисе, что это Поттер. А потом Поттер вырвался, заклинания летали, и в суматохе, когда Драко лежал на полу, оглушенный и беспомощный, он сам бросил свою палочку. Поттер крикнул ему, и Драко, подчиняясь какому-то животному инстинкту, швырнул её в сторону героя. Просто швырнул, как ненужную вещь. Драко до сих пор помнил это унизительное мгновение: его собственная палочка, боярышник и волос единорога, в руках Поттера. А Поттер даже не посмотрел на него. Просто подхватил палочку и убежал, оставив Драко валяться на полу, разбитого и ничтожного. Поттер никогда не просил благодарности. Никогда не напоминал о долге. Именно это Драко ненавидел сильнее всего. Было бы проще, если бы Поттер злорадствовал. Если бы требовал признания. Но он просто проходил мимо, словно сделанное им ничего не значило. Словно спасать людей — нормально. И от этого Драко становилось еще тошнее. Поттер не давал ему даже повода для ненависти, которая была бы справедливой. Он просто существовал, всегда на шаг впереди, всегда правильный, всегда герой — даже когда не пытался им быть. Драко ненавидел его за то, что Поттер каждый раз разрушал его картину мира. Заставлял сомневаться. Заставлял видеть, что есть другой путь — и что этот путь, возможно, не хуже того, чему его учили. И это было невыносимо. Лучше уж быть твердо уверенным в своей правоте, чем постоянно мучиться вопросом: «А вдруг я неправ?». Особенно Драко ненавидел себя за то, что в Выручай-комнате, когда полыхала стена Адского пламени, он не просто побежал — он побежал за Поттером. Крикнул ему, предупредил. Зачем? Поттер и так знал, что там огонь. Но Драко крикнул. И Поттер обернулся, протянул руку и вытащил его, Гойла и Крэбба из ада. И снова не сказал ни слова. Просто сделал и ушел. Драко ненавидел Поттера за то, что рядом с ним он всегда чувствовал себя слабым. Жалким. Несостоявшимся. Как будто мир снова решил, что Поттер важнее всех остальных. Как будто даже судьба всегда выбирала Поттера. Он не чувствовал благодарности. Он чувствовал злость. Злость на себя за слабость, и злость на Поттера, который своей молчаливой добротой навсегда сделал его должником. Драко ненавидел быть должным. И больше всего на свете он хотел вычеркнуть этого очкастого героя из своей жизни. Навсегда. Но Поттер думал, что выбор есть у каждого. Наверное, так оно и было. Только одно дело выбирать, когда тебе нечего терять. И совсем другое — когда цена любого решения — жизнь твоих родителей. Драко знал это слишком хорошо. Он сделал свой выбор в шестом году. Ужасный, отчаянный выбор. И он жил с ним до сих пор. Эта мысль, как заноза, сидела в нем все последующие годы. Он перестал быть тем мальчиком, который требовал, чтобы ему подавали еду на серебряном блюде. Перестал быть тем мальчиком, который мечтал о власти. После войны он ясно, почти болезненно отчетливо, понял одно: он больше никогда не хочет причинять боль. Он видел слишком много страданий. Он сам был их источником, а потом — свидетелем. И это чувство вины, невысказанное, непроговоренное, тяжелым грузом лежало на его плечах. Но он не стал от этого "хорошим". Он стал просто другим. Впервые мысль о целительстве пришла к нему не в тишине поместья. Это было на суде. Он стоял на скамье подсудимых, слушая, как его называют «пособником», «трусом», «неудавшимся убийцей». Гарри Поттер встал и сказал слово в его защиту. Сказал, что Драко не убивал, что он колебался. Драко тогда смотрел на этого человека — исхудавшего, с темными кругами под глазами — и чувствовал себя ничтожеством. И снова эта унизительная "помощь". Снова Поттер протягивает ему руку. Драко хотелось заорать, что он не тонет, что он сам справится. Но он молчал. Поттер спас его. Снова. Именно в тот момент Драко понял: он не может оставаться тем же человеком. Он должен стать кем-то сам. Без чужой помощи. Доказать, что он чего-то стоит. Идея стать целителем пришла не как просветление. Это было скорее бегство. Бегство от прошлого, от семьи, от той грязи, в которой он вырос. Он хотел делать что-то, что было бы противоположностью тому, чем занимался его отец. Не убивать — лечить. Не разрушать — спасать. Когда он объявил о своем решении, тишина в гостиной Малфой-мэнора стала абсолютной. Люциус смотрел на него так, будто сын только что признался в том, что хочет стать танцовщиком в стриптиз-клубе для магглов. Нарцисса прикусила губу. — Ты сошел с ума, — тихо, но с металлическими нотками произнес Люциус. — Это ниже нашего достоинства. Драко посмотрел отцу прямо в глаза. — Наше достоинство не помешало впустить в этот дом Волдеморта. Тишина стала абсолютной. Люциус открыл рот, но не смог ничего сказать. Он побледнел, отвернулся и вышел из комнаты, не проронив больше ни слова. Нарцисса подошла к Драко и положила руку ему на плечо. Она ничего не сказала, но в её глазах он прочитал понимание. Учёба в целительской академии при Святом Мунго стала для него чистилищем. Его фамилия была проклятием. Когда он входил в аудиторию, голоса стихали, и на него смотрели с таким сочетанием страха и отвращения, что он чувствовал физический холод. Он сидел один. Всегда. Преподаватели смотрели на него с протокольным безразличием, ожидая, когда он ошибется. И Драко ошибался. Он ошибался много раз. На первом курсе он чуть не убил пациента, неправильно рассчитав дозировку успокаивающего зелья. Его чуть не выгнали. На втором курсе он сорвался на старшей целительнице, нагрубил ей, и его отстранили на неделю. Он был язвительным, высокомерным и невыносимым. Он отталкивал людей, потому что боялся, что они оттолкнут его первыми. Он был всё тем же Драко Малфоем — просто без денег и власти.

***

Первый день, когда ему выдали белую мантию целителя, он запомнил надолго. Он долго смотрел на неё. Простая, без вышивки, без гербов. Никакого серебра, никакой зелени. Белая. Как бумага. Как чистый лист. Странно. Всю жизнь его учили гордиться зелёным и серебряным. Учили, что цвет имеет значение, что он определяет твоё место в мире. Белый цвет был для него цветом больничных палат, цветом слабости. Он никогда не шёл Драко Малфою. Но именно его он выбрал сам. Он надел мантию и посмотрел на себя в зеркало. Бледный, уставший, но... другой. Не тот мальчик из Хогвартса, который требовал, чтобы все обращали на него внимание. Не тот юноша, который стоял на башне Астрономии со слезами на глазах. Просто человек в белом. Драко отвернулся от зеркала. Ему не нравилось то, что он там видел. Но он знал, что это его выбор. И это было главное. Он учился дальше. Не ради уважения — он уже понял, что его никогда не полюбят. А просто потому, что работа была единственным, что у него осталось. Он вгрызался в знания. Он учился контролировать свой характер. Не стал мягче — просто научился держать рот на замке. Он практиковался в диагностических чарах до тех пор, пока у него не начинала болеть голова и не шла кровь из носа. Через два года его начали замечать. Не любить — замечать. Когда он на четвёртом курсе разработал новую сыворотку от лихорадки драконьей оспы, с ним заговорили одногруппники. Осторожно, с опаской, но заговорили. Драко не искал друзей. Он знал, что ему никогда не стать своим, но он перестал быть изгоем. Он стал профессионалом. И сейчас, стоя у окна, он понимал: он не стал хорошим человеком. Он стал просто другим.

***

Прошло два года. Отделение экстремальных магических травм в Святом Мунго встречало его теперь привычным запахом антисептиков, сладковатым дыханием успокаивающих зелий и постоянным, едва уловимым звоном целительских артефактов. Это был мир, далекий от аристократических гостиных и мраморных лестниц. Здесь пахло потом, страхом и надеждой. И Драко чувствовал себя в этом мире комфортнее, чем в собственном доме. Он уже отмахал семь часов. Смена подходила к концу, но Драко, как обычно, не спешил уходить. Он стоял у постели пожилого колдомедика, который пострадал при неудачном эксперименте с трансфигурацией времени. Вместо того чтобы замедлить старение, заклинание сработало наоборот, и кожа несчастного стала стремительно покрываться морщинами и иссыхать. Драко бережно наносил регенерирующую мазь на воспаленные участки, пальцы двигались уверенно, почти бездумно. — Мистер Малфой, — прошелестел пациент, не открывая глаз. — Спасибо, что не бросили меня... Я знаю, что я для вас обуза. Драко замер на секунду, потом продолжил втирать мазь. — Вы не обуза, — ответил он ровно, без лишних эмоций. — Вы мой пациент. И мы исправим это. В его голосе не было тепла. Только абсолютная профессиональная уверенность. Он не умел быть мягким. Он умел только быть компетентным. Пациенты цеплялись за его спокойные руки, за его безупречные чары. Они видели в нем спасителя. Драко это устраивало. В профессиональной маске он чувствовал себя в безопасности. Закончив с мазью, он наложил поверх повязку и отступил на шаг, проверяя диагностические чары. Голубой свет. Хорошо. Он записал несколько строк в карту пациента и направился к выходу из палаты. В коридоре он столкнулся с пожилой ведьмой, которая ждала приёма. Увидев его, она побледнела и отшатнулась. — Малфой? — прошептала она. — Нет... нет, я не хочу, чтобы меня лечил Малфой. Позовите кого-нибудь другого. Драко остановился. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он посмотрел на женщину холодным взглядом. — Как пожелаете, — сказал он коротко и пошёл дальше. Он не обернулся. Он привык. Такое случалось раз за разом. Люди боялись его фамилии. Он не винил их. Но внутри что-то глухо сжималось. Он шёл дальше по коридору, и его шаги были ровными. Он уже знал: через несколько часов эта женщина вернётся, когда поймёт, что другие целители не справляются. И тогда он вылечит её. Холодно, профессионально, безупречно. Как всегда. Коридоры Мунго в этот час были тихими. Белые стены, тусклый свет, редкие фигуры дежурного персонала. Драко шел быстрым шагом, но не успел он дойти до двери кабинета, как его окликнули: — Малфой! Он обернулся. К нему направлялась старшая целительница Элеонора Хардкасл — высокая, строгая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и пронзительными глазами. Она была одним из немногих людей в Мунго, кто не смотрел на Драко с презрением. Она относилась к нему нейтрально. И он ценил это больше, чем лицемерную дружелюбность. — Миссис Хардкасл, — кивнул он, слегка склонив голову. — У меня для тебя новое задание, — сказала она, подходя ближе. В её руках была папка с печатью Министерства. — Завтра в отделение доставят аврора. Чрезвычайная ситуация, серьезные травмы после магического выброса на задании. Драко скептически приподнял бровь. Авроры поступали к ним регулярно. Неделя редко обходилась без какого-нибудь героя с переломанными костями или проклятиями. Рутина. — Почему именно я? — спросил он. — В отделении есть дежурные. — Потому что, — миссис Хардкасл посмотрела на него с легкой улыбкой, — у тебя самая высокая статистика успеха при проклятиях темной магии. Ты справишься с этим лучше всех. Она протянула ему папку. Драко взял её, но открывать не стал. У него был долгий день, и он хотел лишь одного — добраться до дома и рухнуть в кровать, провалившись в сон без сновидений. — Я подготовлю всё необходимое, — сказал он сухо. — Во сколько доставка? — Утром, в семь часов. Тебе придется выйти пораньше. Драко кивнул. Он уже мысленно составлял список зелий и чар, которые могут понадобиться. Его мозг, привыкший к работе, переключался на режим "боевой готовности". — Хорошо, — коротко ответил он. — Я буду. Он развернулся, собираясь уйти, но миссис Хардкасл задержала его на мгновение, положив руку на плечо. Этот жест, такой простой и человеческий, заставил Драко напрячься. Он не любил, когда его трогали. Не любил, когда проявляли заботу. Это напоминало ему о том, что он всё ещё человек. А он предпочитал чувствовать себя инструментом. Холодным, острым, полезным. — Драко, — тихо сказала она. — Мне сказали, что этот аврор был в самом центре взрыва. Ему очень повезло, что он выжил. Пожалуйста, сделай всё возможное. Я знаю, что ты можешь. Он посмотрел на неё, на мгновение задержав взгляд на её уставших глазах. В них не было жалости, только тревога за пациента. — Вы знаете, я всегда делаю всё возможное, — ответил он и, мягко высвободив плечо, направился дальше по коридору. Он почти дошел до двери кабинета, как вдруг заметил, что его пальцы всё еще сжимают папку. Он рассеянно взглянул на неё, и его взгляд зацепился за имя аврора, напечатанное на корочке. Аврориат Министерства Магии Служебная записка № 777-А Пациент: Аврор Гарри Джеймс Поттер. Диагноз: Подлежит уточнению. Состояние критическое. Драко застыл. Кровь отхлынула от лица, оставляя после себя ледяную пустоту. Он не почувствовал шока. Не почувствовал страха. Он почувствовал только глухое, животное раздражение. Поттер. Конечно. Кто же ещё? Словно в насмешку, судьба снова столкнула их. Три года он строил свою жизнь, вычеркнув этого человека из памяти, убедив себя, что их пути больше никогда не пересекутся. Он не читал о нём, не смотрел на его дурацкие фотографии в газетах. У него была своя жизнь, своя боль, свои пациенты. И тут, словно этого было мало, этот идиот опять влез в какое-то дерьмо, и теперь его, Драко Малфоя, должны привести к его постели, чтобы он, скрипя зубами, спасал его шкуру. В который раз. Драко скривился так, будто ему дали понюхать гнилую аристократию. Его пальцы побелели, сжимая папку. — Твою ж мать, — прошептал он одними губами. — Ну почему? Почему именно ты? Он стоял в коридоре, глядя на эти буквы, и чувствовал, как в груди поднимается волна старой, застарелой злобы. Он не хотел его видеть. Он не хотел прикасаться к нему, лечить его, смотреть в его дурацкие зеленые глаза. Он хотел, чтобы Поттер просто исчез. Испарился. Чтобы его проблемы не касались Драко. Но он знал, что не может отказаться. Это была его работа. Его долг. И если он откажется, это будет выглядеть как слабость. Как будто он до сих пор боится Поттера. А он не боялся. Он его ненавидел. Сделав глубокий вдох, Драко заставил себя успокоиться. Он открыл папку и бегло просмотрел первичный диагноз. Тяжелые проклятия. Критическое состояние. Стандартный набор для героя-идиота. Он захлопнул папку и толкнул дверь кабинета. Он налил себе стакан воды, выпил залпом, и уставился в стену. В голове крутились обрывки мыслей: какие зелья понадобятся, какие чары использовать, какие могут быть осложнения. Работа. Только работа. Он не позволит себе думать о том, кто лежит на той кровати. Для него это просто пациент. Просто тело. Просто набор симптомов, которые нужно устранить. Он поставил стакан на стол и провел рукой по лицу. Он чувствовал себя старым. Уставшим. Ему было всего двадцать три, но он чувствовал себя так, будто прожил уже три жизни. И в каждой из них был Поттер. Он погасил свет в кабинете и положил папку на стол. Завтра он будет лечить Гарри Поттера. Не героя. Не Избранного. Просто очередного пациента. И это почему-то раздражало сильнее всего. Завтра Поттер снова окажется в его руках. Какая ирония. После стольких лет именно Драко Малфой будет решать, выживет Гарри Поттер или нет. Он закрыл дверь кабинета и направился к выходу из Мунго.