Епанутlся не прогнутlся

Глава 11. Тени, правда и второй полёт После первой встречи с Каннибалом я не спала три ночи. Лежала в пыльной постели, смотрела в потолок и прокручивала в голове каждую секунду того полёта. Чёрная чешуя. Красные глаза. Рёв, от которого дрожала земля. И этот момент — когда Омор отказался улетать. Когда он стоял на каменном выступе и ждал, пока чудовище выползет из пещеры. Как будто он знал. Как будто он этого и хотел. Я не рассказала никому. Ни Эймонду — он бы использовал это. Ни Алисенте — она бы не поняла. Ни Дейрону — он был слишком далеко. Это была моя тайна. Моя и Омора. Но Омор не оставил мне выбора. Он звал меня снова. Настойчивее, чем когда-либо. Его зов пульсировал где-то в затылке — не словами, а чувством. Образом. Запад. Горы. Пещера. «Возвращайся. Ты нужна мне. Он нужен тебе». Я пыталась игнорировать. Пыталась отвлечься — книгами, прогулками, наблюдением за замковой жизнью. Но зов становился только громче. На четвёртый день я сдалась. — Хорошо, — сказала я Омору, стоя во дворе. — Летим. Но если он снова нападёт — ты уносишь нас немедленно. Понял? Омор моргнул золотым глазом. Кажется, он был доволен. Полёт до гор прошёл в молчании. Я не боялась — ну, не так, как в прошлый раз. Страх никуда не делся, он сидел где-то в животе, холодный и липкий, но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Любопытство? Азарт? Что-то Таргариевское. Я не могла подобрать слово. Мы приземлились у пещеры. Каннибал уже ждал. Он лежал у входа, положив голову на передние лапы, как огромный чёрный кот. Его красные глаза следили за нами, но в них больше не было той ярости. Только терпение. Древнее, как сами горы. Я слезла с Омора. Ноги коснулись камня. Сердце колотилось, но я заставила себя сделать шаг вперёд. Ещё один. И ещё. — Привет, — сказала я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Я вернулась. Он моргнул. Медленно, как ящерица. Потом выдохнул струю чёрного дыма — не огня, просто дыма, горячего и пахнущего пеплом. Я не чувствовала агрессии. На этот раз дракон, должно быть, ждал, был готов к нашей встрече. Я стояла и смотрела на него. На его шрамы. На его древние, потрескавшиеся рога. На его глаза, в которых отражалась моя собственная фигура — маленькая, хрупкая, размытая — Ты не нападаешь, — произнесла я. Сердце давно укатилось в жопу. — Почему? Он не ответил. Но что-то изменилось. Я почувствовала это — холодное прикосновение где-то в глубине сознания. Не такое, как с Омором. С Омором связь была тёплой, живой, пульсирующей. А это… это было похоже на каменную руку, которая легла мне на плечо. Древнюю. Тяжёлую. Но не враждебную. — Ты ждал меня, — прошептала я. Я знала это. Чувствовала. — Ты ждал меня всё это время. Он моргнул. Будто что-то понял. Может взаправду понял. Я не знала, сколько мы так стояли. Минуту? Час? Время потеряло смысл. Я смотрела на него, он смотрел на меня, и между нами росло что-то, чему я не могла найти объяснений. Связь. Не такая, как с Омором. Другая. Холодная, древняя, пугающая. А потом он наклонил плечо. То самое движение. Приглашение. Я замерла. — Нет, — прошептала я. — Нет, я не… Омор ткнулся носом мне в спину. Подтолкнул. Мягко, но настойчиво. — Омор, отвали. Я не готова. Я не… Он толкнул сильнее. Я споткнулась, сделала шаг к чёрному дракону. Его плечо было прямо передо мной — горячее, шершавое, покрытое старой чешуёй, на которой виднелись зазубрины от старых битв. Тело обдало жаром. — Блядь, — прошептала я. — Блядь, блядь, блядь. Я вскарабкалась на него. Это было нелегко. Каннибал был больше Омора, и его тело было другим — более угловатым, более жёстким, с выступающими роговыми пластинами вдоль хребта. Седла не было. Только голая чешуя, горячая и твёрдая, как обсидиан. Я ухватилась за роговой выступ перед собой и вцепилась в него так, что побелели костяшки. Сердце колотилось где-то в горле. В голове билась одна мысль: «Я сошла с ума. Я абсолютно, бесповоротно сошла с ума. Я сижу на легендарном пожирателе драконов. Я, Вика, офисный планктон с ипотекой, сижу на спине Каннибала. Это конец. Это точно конец». А потом он взлетел. Я закричала. Не от восторга — от чистого, незамутнённого, животного ужаса. Земля ушла вниз с такой скоростью, что у меня заложило уши. Ветер ударил в лицо, выбивая слёзы, и я зажмурилась, но это не помогло — я всё равно чувствовала каждый взмах его крыльев, каждый поворот, каждое движение. Он был огромным. Тяжёлым. Томным. Не как Омор — быстрый, манёвренный, отзывчивый. Каннибал летел, как летит гора — медленно, неотвратимо, мощно. Каждый взмах его крыльев отдавался дрожью во всём теле, и я чувствовала себя песчинкой на спине урагана. Я ревела. Прямо сидя на драконе, вцепившись в его хребет до боли в пальцах, я задыхалась от слёз. Они текли по щекам, смешивались с ветром, застилали глаза. Я пыталась что-то сказать — команды на валирийском, которые знала наизусть, — но все слова вылетели из головы. Остался только страх. Только ветер. Только чёрная чешуя подо мной и красные глаза, которые иногда поворачивались, чтобы проверить, не свалилась ли я. — Dohaerās! — попыталась я крикнуть, но голос сорвался. — Lykirī! Rȳbās! Он не слушал. Или слушал, но не так, как Омор. Омор чувствовал меня даже без слов. Каннибал… Каннибал просто летел. Он не привык к всаднику. Он не привык думать о ком-то на своей спине. Он летел так, как летел всегда — один, дикий, свободный, — и я была просто дополнением. Неудобным, хрупким, кричащим во всю глотку дополнением. Омор летел рядом. Он выглядел… возбуждённым? Счастливым? Его золотые глаза горели, и он то и дело выдыхал синее пламя в небо, как салют. Я видела его боковым зрением и проклинала его последними словами. — Ты! — заорала я сквозь ветер, и слёзы брызнули с губ. — Ты это затеял! Ты, предатель чешуйчатый! Я тебе этого никогда не прощу! Никогда! Омор издал звук, похожий на урчание. Кажется, ему было плевать на мои проклятия. Мой дракон всегда был игривым. Каннибал сделал круг над горами. Его крылья рассекали облака, и я чувствовала, как воздух становится разреженным. Сердце колотилось так, что я думала — оно не выдержит. Сейчас. Вот прямо сейчас. Оно остановится, и я умру на спине чёрного дракона, и это будет самый дурацкий конец в истории попаданцев. Вика, офисный планктон, погибла на спине легендарного Каннибала. Причина смерти — разрыв сердца от страха. Некролог: «Она хотела домой, но получилось только на тот свет». Я чувствовала запах своей погибели. Он пах пеплом, серой и чем-то древним — тем, что я всегда ощущала рядом с Каннибалом, но теперь, сидя на нём, я была пропитана этим запахом насквозь. Он въедался в кожу, в волосы, в лёгкие. Я дышала им. Я была им. Но я не умерла. Каннибал сделал круг — медленный, величественный, — и начал снижаться. Я почувствовала, как его тело наклоняется, и вцепилась в роговой выступ так, что ногти сломались. Пещера приближалась. Земля приближалась. Он приземлился — тяжело, с глухим ударом, от которого задрожал камень. И тогда я отцепилась. Пальцы, сведённые судорогой, разжались. Я соскользнула с его плеча, как мешок с костями, и рухнула на камень. Ноги подкосились, и я упала на колени. А потом меня вывернуло. Прямо на серый мох, прямо на древний камень. Меня рвало от ужаса. От пережитого страха. От напряжения, которое наконец отпустило. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с соплями и слюной. Я стояла на четвереньках, как животное, и меня выворачивало наизнанку, а Каннибал стоял рядом и смотрел. — Блядь, — прошептала я, вытирая рот дрожащей рукой. — Час от часу не легче. Омор приземлился рядом. Он подошёл ко мне и ткнулся носом в плечо. Я отпихнула его — слабо, без сил. — Не трогай меня. Я не могла говорить. Слёзы снова полились, и я сидела на камне, обхватив колени руками, и рыдала. Как ребёнок. Как маленькая девочка, которая заблудилась и не может найти дорогу домой. Сопли текли по губам, слёзы застилали глаза, в горле стоял ком. Я не могла остановиться. Я ревела и ревела, и мне было плевать, как я выгляжу. Каннибал повернул голову и посмотрел на меня. В его красных глазах не было торжества. Не было насмешки. Только всё то же древнее терпение. Он подождал несколько секунд — огромный, чёрный, неподвижный, — а потом развернулся и ушёл в пещеру. Медленно, тяжело, как будто ничего не произошло. Я сидела на камне и плакала. Плакала от страха. От облегчения. От злости на Омора. От злости на себя. От понимания, что это — ещё не конец. Что теперь, когда я села на него, пути назад нет. Что связь, которую я чувствовала все эти недели, стала реальной. Что у меня теперь два дракона. Два. Один — мой друг. Второй — мой кошмар, от которого я не могу убежать. — Я хочу домой, — прошептала я. — Я хочу домой, Тоффи. Я хочу пиццу с ананасами. Я хочу свою квартиру. Я хочу, чтобы всё это закончилось. Но никто не ответил. Только ветер свистел в горах да Омор тихо урчал, прижимаясь ко мне тёплым боком. Я не знаю, сколько я так просидела. Может быть, час. Может быть, больше. Небо потемнело. Ветер стал холоднее. Я дрожала — от холода, от шока, от усталости. Наконец я заставила себя встать. Ноги держали плохо. Я забралась на Омора — руки всё ещё дрожали, — и мы улетели. Каннибал остался в пещере. Он не провожал нас — наверное, понимал, что с меня хватит. Или ему просто было всё равно. Я не знала. И не хотела знать. Полёт домой был тихим. Я прижималась к чешуе Омора и молчала. В голове было пусто. Всё, что я могла чувствовать — это дрожь в руках и запах пепла, который всё ещё держался в волосах. Я вернулась в замок поздно ночью. Пробиралась через двор, надеясь, что никто не заметит. Плащ был в грязи. Волосы спутаны. На подбородке — засохшая корка от слёз и соплей. Я выглядела как бродяжка. Как женщина, которая только что заглянула в бездну. В коридоре, у самых дверей моих покоев, меня ждали. Алисента стояла, прислонившись спиной к стене, скрестив руки на груди. Рядом с ней, чуть поодаль, застыл сир Кристон Коль — его белый плащ Королевской гвардии тускло светился в полумраке. Они оба смотрели на меня. Алисента — с тревогой, смешанной с привычной настороженностью. Кристон — с холодным, оценивающим презрением, которое я чувствовала каждый раз, когда наши пути пересекались. — Ты снова летала, — сказала Алисента. — Поздно. Одна. — Я всегда летаю одна. — Я знаю, — она оттолкнулась от стены и шагнула ко мне. Её взгляд пробежался по моему лицу, по грязному плащу, по дрожащим рукам. — Ты выглядишь… Что случилось? — Ничего. Просто долгий полёт. Кристон хмыкнул — едва слышно, но достаточно, чтобы я заметила. Я повернулась к нему. — У вас есть что сказать, сир? — Нет, принцесса, — ответил он ровно. — Я здесь только для того, чтобы сопровождать королеву. — Тогда сопровождайте её молча. Его глаза сузились, но он промолчал. Я знала, что он думает. Он думал, что я — позор для моего мужа. Что я недостаточно хороша для Эймонда. Что я — сумасшедшая принцесса, которая летает неизвестно где, пока её муж сражается на войне. И, возможно, он был прав. Алисента жестом отпустила Кристона, и тот отошёл на несколько шагов — достаточно, чтобы не слышать разговор, но достаточно близко, чтобы вмешаться в случае опасности. Моя мать всегда думала о безопасности. Даже когда говорила с дочерью. — Ты не появляешься на советах, — сказала она, и её голос был тихим, но напряжённым. — У тебя есть дракон. Любой другой всадник на твоём месте требовал бы места в Совете. А ты… ты просто летаешь. — Может, мне не нужна власть. — Тогда что тебе нужно? Я молчала. Снова этот вопрос. Что мне было нужно? Домой? В свою квартиру? К кошке Тоффи? Это было невозможно. Свобода? В небе она была. На земле — нет. — Я не знаю, — ответила я честно. Алисента долго смотрела на меня. Её лицо — бледное, измученное, с морщинами, которых не было пять лет назад, — выражало сложную смесь чувств. Забота? Да. Но и опаска. Она всё ещё не знала, что со мной делать. — Ты непредсказуема, — сказала она наконец. — Отто считает, что тебе нельзя доверять. Совет считает, что ты — слабое звено. И я… я не знаю, что им отвечать. — А что ты сама думаешь? Она помолчала. — Я думаю, что ты — моя дочь, — произнесла она медленно. — И я думаю, что ты умнее, чем кажешься. Но ты прячешься. От меня. От Эймонда. От всех. И я не знаю, почему. — Может, потому что меня выдали замуж против воли? — сказала я. — А может, потому что я пять лет пытаюсь выжить в этой семье, а меня до сих пор считают сумасшедшей? Алисента вздрогнула. — Тебя не считают сумасшедшей. — Конечно считают, — я горько усмехнулась. — Я — безумная принцесса с драконом. Иногда полезная. Чаще — неудобная. Всегда — чужая. Алисента закрыла глаза. Её лицо осунулось, и на мгновение она стала выглядеть на десять лет старше. Когда она снова открыла глаза, в них стояла решимость. — Я поговорю с Отто, — сказала она. — О месте для тебя в Совете. Ты заслуживаешь этого. Как всадница. Как Таргариен. — Мне не нужно… — Тебе нужно, — перебила она жёстко. — Потому что если ты не будешь частью этой семьи, ты станешь её жертвой. Я не желаю тебе этого. Она развернулась и ушла. Кристон двинулся за ней, но на секунду задержался. Его взгляд встретился с моим — холодный, оценивающий. Потом он кивнул — коротко, почти незаметно, — и исчез в темноте коридора. Я осталась одна. Но поговорить с Отто Алисента не успела. Потому что на следующее утро Эймонд вошёл в мои покои без стука, и по его лицу я сразу поняла: мне пиздец. Он был в дорожной одежде — снова. На плечах — плащ, покрытый пылью. На скуле — свежая царапина. Его единственный глаз горел холодным, сдерживаемым огнём. Он закрыл дверь за собой — медленно, аккуратно, — и прислонился к ней спиной. — Ты снова летала, — сказал он. — Прошлой ночью. На запад. — Я всегда летаю на запад. Ты знаешь. — Я знаю больше. — он оттолкнулся от двери и шагнул в комнату. Мне резко поплохело. У меня внутри всё оборвалось и полетело в пропасть. — Ты следил за мной. — Да. — он не отвёл взгляда. — И теперь я всё знаю. Он шагнул ближе. Теперь нас разделяло меньше метра. Я чувствовала запах пепла от его одежды — тот же запах, что и от моей. — Каннибал, — произнёс он. Трудно было прочесть мысли Эймонда. Очень трудно. — Ты сидишь на нём. Ты летаешь на нём. — Это не то, что ты думаешь. Я не контролирую его. Я просто… — Ты должна была рассказать мне, — перебил он. — Я имел право знать. — Не должна, — ответила я. — Ты — человек, которого мне навязал пьяный король. Мы не разговаривали месяцами, годами. С какой стати я должна была? Он смотрел на меня. Его челюсть сжалась. Он пропустил мои упреки мимо ушей. — Никто не знает? — Спросил он. — Никто. — Хорошо, — он кивнул, как будто принял решение. — Тебя либо попытаются остановить, либо уничтожат. Ни то, ни другое меня не устраивает. — Тогда что тебя устраивает? Он шагнул ближе. Теперь он стоял вплотную. Я чувствовала жар его тела, запах кожи и металла. — Ты — всадница. У тебя два дракона. Один из них — легенда. И ты будешь биться. — А если я откажусь? — Ты не откажешься, — он чуть склонил голову. — Потому что война не оставит тебе выбора. Я молчала. Он был прав. Чёрт возьми, он снова был прав. — Ты больше не летаешь туда одна, — сказал он. — Эймонд… — Это не обсуждается, — перебил он. — Ты можешь приручать Каннибала. Ты можешь летать на нём. Но под присмотром. — Я не нуждаюсь в твоем разрешении. И в твоем присмотре — тоже. — Конечно нет, — он наклонился ближе. Его голос стал ниже. Змей, чтоб его, — Но теперь ты моя жена. И ты примешь это. Не сегодня. Однажды. Он развернулся и вышел. Я осталась одна, прижимая ладонь к груди, где всё ещё колотилось сердце. Он знал. Он знал о Каннибале, и он не побежал к Совету, не побежал к Эйгону. Вместо этого он пришёл ко мне. Со своим холодным, расчётливым договором. Со своим «ты — моя жена». Со своим «ты примешь это». Я опустилась в кресло и закрыла лицо руками. Господи, как все задолбало. День, когда умер Джейхейрис, начался как обычно. Я проснулась поздно — сказалась бессонная ночь после разговора с Эймондом. В замке было тихо. Слишком тихо. Обычно по утрам слышно, как слуги переговариваются в коридорах, как стражники сменяются на постах, как где-то вдалеке ревут драконы. Но в то утро стояла неестественная, гнетущая тишина. Как будто замок затаил дыхание. Я вышла из своих покоев и направилась к Хелене. Мы договорились позавтракать вместе — она, я и дети. Я надеялась, что общество сестры и племянников поможет мне отвлечься от мыслей о Каннибале и Эймонде. Наивная. В коридоре мне встретилась Алисента. Она шла быстро, почти бежала, и её лицо было белым как мел. За ней спешили две служанки и сир Кристон. — Что случилось? Она остановилась, посмотрела на меня — и в её глазах я увидела ужас. Чистый, незамутнённый ужас, какого не было даже в день смерти Визериса. — Хелена, — выдохнула она. — Идем. — Что с Хеленой? Она не ответила. Просто схватила меня за руку и потянула за собой. Мы побежали по коридорам, и я чувствовала, как страх сжимает горло. Кристон держался позади, его лицо было мрачнее тучи. Покои Хелены были полны людей. Стражники толпились у дверей. Служанки рыдали, прижимая ладони к губам. Септа Морелль стояла на коленях и молилась, раскачиваясь вперёд-назад. Я растолкала всех и вошла. Алисента с сиром протолкнулись следом. Хелена сидела на полу посреди комнаты. Она не плакала. Не кричала. Просто сидела и раскачивалась, прижимая к груди свёрток — маленький, завёрнутый в окровавленное одеяло. Рядом с ней, вцепившись в подол её платья, стояла Джейхейра. Девочка не понимала, что происходит. Она смотрела на мать широко раскрытыми глазами и молчала. Служанка ее оттянула — Хелена, — я опустилась рядом с сестрой на колени. — Хелена, что… И осеклась. Потому что увидела свёрток. Маленькое личико. Серебряные волосы, слипшиеся от крови. Джейхейрис. Мир остановился. Я смотрела на мёртвого ребёнка в руках Хелены и не могла дышать. Не могла думать. Не могла ничего. Только пустота. Холодная, бездонная пустота. — Крысы, — прошептала Хелена. Её голос был тихим, почти нечеловеческим. — Они пришли ночью. Двое. Один — толстый, другой — тощий. У них были ножи. Они сказали: «Выбирай. Мальчик или девочка». Я не могла выбрать. Я сказала — берите меня. Но они не взяли. Они сказали: «Слышишь, как плачет мальчик? Выбирай, или мы убьём обоих». Я выбрала… я выбрала… Она замолчала. Её руки, прижимавшие свёрток к груди, дрожали. Девушка была на волоске. — Я выбрала его, — продолжила она. — Я сказала — заберите мальчика. Я думала… я думала, они пощадят его. Если я выберу его, они поймут, что он ценен. Что его не нужно убивать. Она подняла на меня глаза. И в этих глазах была такая бездна боли, что я отшатнулась. — Они отрезали ему голову, — прошептала она. — На моих глазах. Прямо здесь. На этом полу. Они отрезали ему голову, а потом ушли. Просто ушли. А я осталась. С ним. Я обняла её. Крепко, изо всех сил. Она не ответила на объятие. Просто сидела, как каменная статуя, и смотрела в пустоту. Свёрток лежал у неё на коленях. Я чувствовала его запах — металлический, сладковатый. Запах смерти. — Кто это сделал? — спросила я, и мой голос прозвучал глухо. — Крысы, — повторила она. — Крысы в стенах. Они пришли за ним. Кровь и сыр. Сыр и кровь. Больше она ничего не сказала. Я держала её в объятиях и чувствовала, как по моим щекам текут слёзы. Хелена была последней, кто заслуживал этой расправы. Она была последней, кто приложил руку к войне. Алисента теперь стояла в дверях, закрыв лицо руками. Кристон замер рядом с ней, и его каменное лицо наконец дало трещину — в глазах блеснуло что-то похожее на боль. Слуги шептались. Септа молилась. Где-то в углу тихо скулила Джейхейра. Война пришла в Красный замок. Не с драконами и не с армиями. С ножами. С кровью ребёнка на полу. С матерью, которая никогда больше не будет прежней. Прошло несколько дней после похорон. Я пришла к Хелене вечером — без предупреждения, без служанок, просто потому что не могла больше сидеть в своих покоях и смотреть в стену. Она не ела, не выходила из покоев, не мылась, не впускала гостей, которые заваливались, чтобы пособолезновать. Она была у себя. Сидела на ковре, подобрав ноги, и смотрела, как Джейхейра играет с деревянными фигурками. Девочка выстраивала драконов в ряд — зелёного, чёрного, золотого — и что-то тихо им нашёптывала. При моём появлении она подняла голову и улыбнулась. Улыбка была робкой, но настоящей. — Привет, маленькая принцесса, — я опустилась на ковёр рядом с ней. — Что у тебя тут? Она молча показала мне фигурки. Взяла и протянула мне чёрную. — У тёти зелёный дракон, — поправила я мягко, схватив другого дракончика. Девочка вложила мне обе фигурки в вспотевшие ладони. Я замерла. Хелена встретила мой взгляд и чуть изменилась в лице — слабо, едва уловимо, но всё же. Она медленно сходила с ума, запираясь не только внутри покоев, но и внутри себя. И кто бы посмел ее в чем-то упрекнуть? Точно не я, у которой даже нет детей. Теперь мне думалось — что и слава Богу. — Она не знает, что делает, — сказала Хелена тихо, кивнув в сторону дочери, — Просто повторяет то, что видит во сне. Я взяла чёрную фигурку и повертела в пальцах. Мы сидели на ковре и играли с Джейхейрой. Я строила башни из кубиков, она их рушила с радостным визгом. Хелена смотрела на нас, и в её глазах — всё ещё полных той бездны, в которую она заглянула несколько дней назад, — теплился слабый огонёк. — Как ты, сестра? — спросила я, зная наперед. — Я не знаю, — ответила она. — Иногда я забываю. На минуту. На две. А потом вспоминаю, и всё начинается заново. Но эти минуты… они драгоценны. Ради них я живу. Ради неё, — она бросила стеклянный взгляд на Джейхейру. — Ты сильнее, чем думаешь. — Я не сильная. Я просто не могу уйти. Она — всё, что у меня осталось. Если бы не она… Она не закончила. Я взяла её за руку. Холодные, тонкие пальцы сжались вокруг моих. — Ты не одна, — сказала я. — Я здесь. Хелена посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы — впервые за эти дни. — Я знаю, — прошептала она. Я просидела у Хелены до позднего вечера. Джейхейра уснула у меня на коленях, прижавшись щекой к моему плечу. Я гладила её по серебряным волосам и думала о том, что где-то там, за стенами замка, идёт война. Что где-то в горах спит чёрный дракон. Что где-то в замке мой муж строит планы, в которых мне отведена роль оружия. Но здесь, в этой комнате, было тихо. И я не хотела уходить. Но пришлось. Я попрощалась с Хеленой, поцеловала спящую Джейхейру в лоб и вышла в коридор. Было поздно. Факелы на стенах потрескивали, отбрасывая пляшущие тени. Я шла к своим покоям, думая о том, что завтра снова придётся лететь на запад. — Сестрица. Голос раздался из темноты. Я остановилась. Эйгон вышел из бокового коридора. Пьяный, как всегда в последнее время. Говорят, он был в бешенстве. Предпринял радикальные меры. Жестокие меры. Корона съехала набок, камзол расстегнут, в руке болтался пустой кубок. Он ухмылялся — той самой мерзкой, пьяной ухмылкой, которую я помнила с самой первой нашей ссоры. Видимо, Эйгон справлялся с горем по своему. — Поздние прогулки? — протянул он. Я молча попыталась обойти его. Он шагнул в сторону, преграждая путь. — Ну и как тебе семейная жизнь? — продолжал он, и в его голосе звенела издёвка. — Он хоть раз прикоснулся к тебе? — Дай пройти, Эйгон. — Не так быстро. — он покачал головой. — Я устала, Эйгон. Пропусти меня. — Устала? — он рассмеялся. — От чего? Я молчала. Смотрела сквозь него. Думала о том, что сегодня я уже пережила встречу с Каннибалом, разговор с матерью, разговор с мужем. У меня не было сил на ещё одну битву. Просто не было. — Ты меня не уважаешь, — произнёс он, и его пьяная весёлость сменилась чем-то тёмным. — Я — твой король. Я могу сделать с тобой всё, что захочу. Всё. Ты понимаешь? Я снова попыталась пройти мимо. И тогда он схватил меня. Рука вцепилась в волосы, дёрнула назад. Я вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Эйгон развернул меня к себе лицом, схватил за волосы у затылка и заставил поднять голову. Его лицо было близко — слишком близко. От него разило вином, потом и злобой. — Ты будешь уважать меня, — процедил он. — Ты будешь почитать меня. Ты будешь прислуживать мне. Ты будешь… Я плюнула. Смачно. Прямо в лицо. Слюна попала ему на щёку и медленно потекла вниз, оставляя мокрую дорожку. Эйгон замер. Его хватка на моих волосах ослабла. Он медленно поднёс свободную руку к лицу и вытер слюну. Посмотрел на свои пальцы. Потом на меня. И ударил. Пощёчина была сильной — сильнее, чем я ожидала от пьяной руки. Голова дёрнулась в сторону, в ухе зазвенело. Я пошатнулась, не устояла на ногах. Щека горела, и я чувствовала, как на коже расцветает синяк. — Дрянь, — прошептал он. Я медленно поднялась — сама, не опираясь на стену. Выпрямилась. Посмотрела на него. В его глазах мелькнуло что-то новое. Страх. Он сам испугался того, что сделал. Он отступил на несколько шагов. — Пошёл нахуй, — сказала я по-русски, тихо и ядовито. Он не понял ни слова, но интонацию понял прекрасно. Он стоял в коридоре — пьяный король с расстёгнутым камзолом и съехавшей короной, — и смотрел на меня с выражением, которое я слишком хорошо знала. Он боялся. Не меня — последствий. Он помнил, что случилось четыре года назад. Он помнил канделябр, нож и мой спектакль на коленях. И теперь, ударив меня, он ждал, что я снова что-нибудь выкину. Я ничего не устроила. У меня не было сил. Я просто смотрела на него — и он не выдержал моего взгляда первым. Эйгон развернулся и ушёл. Быстро, почти бегом, боясь обернуться. Его шаги затихли в конце коридора. Я постояла ещё несколько секунд, прижимая ладонь к горящей щеке. Глаза щипало — то ли от удара, то ли от подступающих слёз, то ли от усталости. Потом я развернулась и пошла к себе. Дверь в старые покои скрипнула, закрываясь за мной. Я задвинула засов и прислонилась спиной к дереву. Щека горела. В ухе всё ещё звенело. Я сползла по двери на пол и закрыла лицо руками. Вчера я оседлала Каннибала. Я чуть не умерла от страха. Моя мать впервые за долгое время говорила со мной как с дочерью. А сегодня мой муж узнал мою тайну. Сегодня мой племянник умер. Сегодня мой брат ударил меня по лицу. Я сидела на полу, в темноте, и смотрела в пустоту. Где-то далеко, в горах на западе, чёрный дракон спал в своей пещере и ждал меня. Где-то в этом же замке Хелена сидела у окна и смотрела в ночь, прижимая к груди пустое одеяло. Где-то в Староместе Дейрон думал обо мне. А я сидела на холодном полу и не знала, что делать дальше. Но я знала одно: завтра будет новый день. И я должна быть готова.