Тишина между нами

Время лечит раны? — проверим. Запах перрона был обманчиво сладким: карамель, нотки нового пергамента и едва уловимая горечь дыма от «Хогвартс-Экспресса» — точно такой же, как восемь лет назад. Но тогда этот запах обещал приключения, теперь он обещал только боль. Гермиона стояла у входа в поезд, и пальцы, сжимающие край дверного проема, побелели, она чувствовала, как дерево вибрирует, как старые колеса стучат по рельсам тук-тук-тук — это был ритм её сердца. Слишком быстрый. Слишком громкий. «Два месяца, — напомнила она себе. — Два месяца, двадцать три дня и... семь часов. Волан-де-Морт мертв. Мы победили». Битва закончилась победой. За это время профессора, ученики, их семьи и добровольцы восстановили Хогвартс таким, каким он был до войны. Каменные стены залаили трещины, башни вновь устремились в небо, и даже Большой зал сверкал так же, как в первый день её появления. Но магия не могла вернуть тех, чьи голоса навсегда замолкли в этих коридорах. Сегодня Гермиона с тоской на сердце возвращалась на последний год обучения. Этот выбор был тяжелее, чем она думала, школа теперь напоминала не о знаниях, а о падших — тех, чьи имена навсегда останутся в памяти волшебников. Гарри и Рон решили вернуться с ней, чтобы поддержать свою лучшую подругу. На перроне было шумно, как всегда: первокурсники с надеждой и изумлением смотрели на поезд, который должен был отвезти их в школу, что станет их домом на долгие восемь лет. Старшекурсники же смотрели на поезд с горечью — не было ни одной волшебной семьи, кто бы не потерял кого-то в прошлом июне. Эта общая боль витала в воздухе, смешиваясь с паром и ароматом конфет. Грейнджер последней зашла в поезд, запах был тем же, каким она запомнила: конфеты, новые учебники, дерево от волшебных палочек. Но теперь он казался приторным, слишком сладким, слишком живым. Гарри и Рон уже заняли их обычное место — купе в середине состава, откуда открывался лучший вид на холмы. Гермиона остановилась на минутку в дверях, любуясь друзьями: Гарри поправлял очки, вечно съезжающие на кончик носа, Рон ворчал, что кто-то просидел его место. Всё было по-прежнему. И это было самое страшное. Рон первым заметил её, улыбка растянула его веснушчатое лицо, и Гермиона на секунду увидела того одиннадцатилетнего мальчика с шоколадным следом на носу. Казалось, время для Уизли текло иначе — оно стирало морщины, а не вырезало их. — Гермиона, ну вот мы и снова здесь! — его голос был хриплым, но радостным. Она моргнула, голос Рона звучал одновременно в ушах и где-то далеко-далеко, за стеклянной стеной. Она слышала его, но не могла достать, словно он говорил из аквариума. — Да, как в первый раз, — улыбнулся Гарри, и его зелёные глаза блеснули. Он вспоминал их знакомство восемь лет назад, когда она впервые вошла в это купе с книгой в руках и колючим взглядом. Джинни ворвалась в купе как ураган — запах её духов «Цветущий боярышник» смешался с ароматом печенья, которое она сжимала в кулаке. — Ура! Хогвартс ждёт! — воскликнула рыжеволосая и прижала их всех к себе. Она пахла домом, так пахло в «Норе» после ужина, когда все собирались в гостиной и смеялись над шутками Джорджа. Гермиона смотрела, как Джинни чмокает Гарри в щёку, как Рон закатывает глаза, но улыбается. Им легко. Почему им легко? Они потеряли Фреда. Потеряли Тонкс, Люпина. Но они здесь, они смеются, они дышат полной грудью. «А я, — подумала Гермиона, — я просто хочу, чтобы этот поезд остановился. Прямо сейчас. Чтобы все вышли и оставили меня в тишине». — Я так рада тебя видеть, — сказала Гермиона, обвивая руками подругу. Они не виделись месяц, Гермиона была в Австралии — отдыхала с родителями после возвращения им памяти. Джинни осталась в Англии, семья Уизли восстанавливала дом после войны. — И я тебя, Гермиона. — Джинни хитро прищурилась. — Нашла какого-нибудь австралийца? Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком. Вопрос был безобидным, обычным, подружески-колким, но внутри неё он отозвался ударом. Она спрашивает о мальчиках, о жизни, о будущем. Будто они могли говорить о будущем, когда прошлое всё ещё сидит у неё в груди, как тёмное зелье, которое не выпить. — Джинни, сейчас мне точно не до этого. — Она покраснела и сразу же разозлилась на себя за эту краску. — А когда, если не сейчас? — Джинни взяла Гарри за руку, переплела их пальцы. — Нужно жить, пока мы молоды. Гермиона прижалась к окну, стекло обожгло холодом — так легче. Так можно было смотреть наружу, не видя своего отражения, в нем она выглядела слишком старой для восемнадцати. «Нужно жить, — эхом отозвалось в голове. — Я знаю, что нужно жить. Но как жить, когда внутри меня всё кричит? Когда я просыпаюсь по ночам от криков, которых нет? Когда я вижу тело Гарри, несущееся в руках Хагрида, и не могу понять, дышит он или нет?» Она сжала кулак под мантией, ногти впились в ладонь, боль отрезвляла. Ребята за её спиной уже обсуждали квиддич, сплетни про Забини и Булстроуд, новый рецепт сливочного пива. Слова лились рекой, а Гермиона сидела в своей тихой бухте и слушала, как стучат колёса. Тук-тук-тук. Этот звук напоминал ей о другом. О том, как они бежали по лесу в феврале, о том, как палатка дрожала от ветра, о том, как Фреда накрыли простыней. С июня её начали мучить панические атаки, они приходили без предупреждения — в душе, за завтраком, ночью, когда она уже засыпала. Сердце начинало биться так быстро, что она боялась: оно остановится. Грудная клетка сжималась, воздух застревал в горле, она хваталась за стену, за край ванной, за что угодно, лишь бы не упасть. Родители заметили. Конечно, заметили, мама видела всё. И когда Гермиона в очередной раз не вышла к завтраку, мама просто открыла дверь, села на край кровати и сказала: «Милая, мы сходим к доктору». Гермиона пошла, что ей оставалось? Она сидела в кресле перед психологом — молодым мужчиной с добрыми глазами, который держал в руках блокнот и задавал правильные вопросы. И что она могла ему сказать? «Здравствуйте. Я видела, как могущественный тёмный волшебник разрушил половину Англии. Я неделями жила в лесу, питалась грибами и боялась, что нас найдут. У меня на руке шрам от серебряного кинжала, я видела тело моего лучшего друга, мёртвое, и кричала так громко, что голос сорвался». Нет. Она не могла. Вместо этого она рассказала историю о сложном периоде в закрытой школе, о буллинге, о напряжённой учёбе. Доктор выписал лёгкие успокоительные и сказал: «Всё пройдёт. Время лечит». Сейчас она просто хотела тишины, той самой тишины, где никто не спрашивает, как дела, где никто не ждёт ответа, где она может просто сидеть и не быть Гермионой Грейнджер — героиней войны, победительницей, лучшей ученицей. Где она может быть просто девочкой, которая устала.