Пустой, Выживи

Они двигались быстро — настолько быстро, насколько позволяло измученное тело Зинзерфа. Иливия шла впереди, сжимая дубинку, отнятую у Крайвина, и её глаза обшаривали каждый тёмный угол, каждый поворот, каждую тень. Она снова была воином, и каждый её шаг, каждый взгляд, каждый вдох говорили об этом. Зинзерф следовал за ней, и его босые ноги бесшумно ступали по холодному камню. Он знал этот путь наизусть. Он ходил по нему тысячи раз — на эксперименты, на представления, на пытки. Но сейчас он шёл по нему сам. Без конвоя. Без цепей. Без ошейника. Коридор был пуст. Госпожа увела Жриц в ритуальный зал — Иливия слышала их голоса, доносящиеся издалека, приглушённые толщей камня. У них было время. Может быть, несколько минут. Может быть, меньше. Они почти миновали лабораторию, когда Зинзерф остановился. Это была та самая дверь — обитая медью, с зеленоватым налётом патины, с рунами Ллос, вырезанными по периметру. Он проходил через неё сотни раз. Он знал каждую царапину на металле, каждую трещину в каменном косяке, каждый запах, который просачивался изнутри. Химикаты. Кровь. Боль. Его боль. Десятилетия его жизни остались за этой дверью. Десятилетия, которые он провёл на каменной плите, пока Госпожа вливала в него свои яды. Десятилетия, которые он провёл в роли подопытного зверя, материала, пустого тела. Он стоял и смотрел на дверь. Его лицо было неподвижным — та же маска, которую он носил годами. Но внутри происходило что-то, чего Иливия никогда раньше не видела. Она остановилась в нескольких шагах от него. Обернулась. Проследила за его взглядом. И поняла. — Зинзерф, — тихо позвала она. Он не ответил. Его глаза были прикованы к двери, и в них горело то, что она раньше видела только как тень — как отблеск, как намёк. Холодная, концентрированная ненависть. Не та слепая ярость, что застилает разум. Нет — та, что копилась годами. Та, что закалялась в каждой пытке. Та, что росла, как сталактит, капля за каплей, слой за слоем, десятилетие за десятилетием. Она достигла своего предела там, на плите, когда Госпожа лгала ему о смерти Иливии. А потом — прорвала этот предел, когда он услышал её рык. И теперь эта ненависть требовала выхода. Не просто побега. Не просто свободы. Мести. — Она там, — произнёс он. Его голос был тихим, но в нём звенел металл. — Не сейчас. Сейчас она в ритуальном зале, собирает Жриц. Но она вернётся. Она всегда возвращается. И когда она вернётся... Он не договорил. Иливия видела, как его пальцы сжались в кулаки — те самые пальцы, которые ещё час назад дрожали от слабости. Сейчас они не дрожали. — Ты хочешь войти, — сказала она. Это не было вопросом. — Я хочу закончить это, — ответил он. — Не просто сбежать. Не просто выжить. Закончить. Она отняла у меня всё. Мою сестру. Моё тело. Моё имя. Мою жизнь. Она пыталась отнять тебя. Если мы просто сбежим, она продолжит. Она найдёт новых рабов. Новых подопытных. Она создаст новые яды. Она убьёт ещё кого-то — может быть, сотни кого-то. И это будет длиться вечно. Пока она жива — это будет длиться вечно. Он повернулся к Иливии. В его бледно-красных глазах она увидела то, что раньше было спрятано под слоями пустоты. Решимость. Холодную, непоколебимую решимость человека, который больше не боится смерти — потому что он уже умирал. Человека, который больше не надеется на чудо — потому что он сам стал чудом. Человека, который готов убить. Иливия смотрела на него. Она видела его ненависть. Она понимала её — понимала каждой клеточкой своего тела, каждой каплей своей оркской крови. Она тоже знала, что такое месть. Она выросла среди воинов. Она теряла близких. Она убивала врагов и не жалела об этом. Месть была частью её культуры, её природы, её самой. Но это была не её месть. Это была его. Она могла бы остановить его. Сказать, что у них нет времени. Что Госпожа может вернуться в любую минуту. Что их главная цель — выбраться на поверхность, увидеть солнце, начать новую жизнь. Всё это было правдой. Разумной, логичной, правильной правдой. Но разум и логика не имели власти над тем, что сейчас происходило в душе Зинзерфа. И она знала это. Потому что она сама была такой. Когда её брат погиб от рук враждебного клана, она не думала о разуме и логике. Она думала только о том, как найти убийцу и заставить его заплатить. Она помнила эту жажду — горячую, всепоглощающую, неутолимую. Жажду, которая не оставляет места ничему другому. И если бы кто-то тогда попытался остановить её, она бы прошла сквозь него, не заметив. — Зинзерф, — сказала она. Он ждал. Ждал, что она скажет то, что должна была сказать: что времени нет, что нужно бежать, что месть — это ловушка. Она видела это ожидание в его глазах. И она не стала этого говорить. — Если ты войдёшь в эту дверь, — произнесла она медленно, — я пойду с тобой. Он моргнул. Не ожидал. — Ты... ты не будешь меня отговаривать? — Нет. — Она покачала головой. — Я видела, что она с тобой делала. Я слышала, как ты кричал. Я чувствовала, как твоя душа умирала за стеной, пока она лгала тебе обо мне. Если ты хочешь отомстить — я не встану у тебя на пути. Это твоё право. Твоя боль. Твоя ненависть. Ты заслужил их. Она сделала шаг к нему. Её золотистые глаза смотрели прямо в его бледно-красные. — Но знай: я не позволю тебе умереть здесь. Если ты входишь — ты выходишь. Если ты убиваешь — ты убиваешь и уходишь. Мы не жертвуем собой ради мести. Мы не становимся тем, чем стала она. Мы — другие. Ты и я. Мы выживем. Оба. Понял? Он смотрел на неё. Её лицо было в каких-то дюймах от его лица — он чувствовал её дыхание, видел, как дрожат её ресницы. И он понял. Она не осуждала его. Не пыталась переделать. Не читала моралей. Она принимала его целиком — со всей его тьмой, со всей его ненавистью, со всей его жаждой мести. Принимала и всё равно оставалась рядом. — Ты... понимаешь? — прошептал он. — Я понимаю, — ответила она. — Я сама такая. Если бы у меня отняли тебя, я бы разнесла этот Дом камень за камнем. Я бы нашла её и убила голыми руками. Я понимаю, Зинзерф. Я понимаю. Она протянула руку и коснулась его щеки — той самой, по которой вчера текли слёзы, когда он лежал на плите и верил в её смерть. — Поэтому я не остановлю тебя. Я помогу тебе. Он прикрыл глаза. Всего на мгновение. Но когда он открыл их снова, в них была не только ненависть. В них была благодарность. Он повернулся к двери. Положил ладонь на холодную медь. Толкнул. Дверь открылась беззвучно — петли были смазаны, Госпожа заботилась о своём рабочем месте. Лаборатория встретила их знакомым запахом — химикаты, горелая плоть, благовония. Всё было на своих местах: перегонные кубы, реторты, зажимы, флаконы. Плита, на которой он лежал вчера. Плита, на которой умер человек. Плита, на которой умирал он сам — сотни раз. Зинзерф вошёл. Иливия — следом. Она закрыла дверь и встала у входа, сжимая дубинку. Она была на страже. А он пошёл вглубь лаборатории — туда, где на полках стояли яды. Его яды. Те, которыми его травили годами. Те, которые он знал лучше, чем собственную кровь. Его пальцы пробежали по флаконам — «Дыхание Глубинного Газа», «Слёзы Паучьей Девы», «Поцелуй Паучьей Королевы», «Прощание». Он знал их все. Он знал, как они работают. Он знал, как их смешивать. Он знал, как заставить их делать то, чего не предусмотрела даже Госпожа. И он начал работать. Быстро. Точно. Без колебаний. Его руки, которые ещё утром дрожали от слабости, теперь двигались с отточенной точностью алхимика. Иливия смотрела на него — и не узнавала. Это был не тот сломленный раб, что лежал на камне и плакал. Это был другой Зинзерф. Тот, кем он мог бы стать, если бы его не сломали в детстве. Тот, кем он становился сейчас — на её глазах. И в его глазах горел холодный огонь мести. Мести, которую она понимала. Мести, которую она не собиралась останавливать. Потому что иногда месть — это не зло. Иногда месть — это справедливость. А справедливость — это то, чего у Зинзерфа не было никогда. До этого момента.