Пустой, Выживи

Иливия ела. Четвёртый цикл подряд — или что заменяло циклы в этой проклятой дыре без солнца и часов, — ей приносили еду. Не отравленную, не испорченную, не подготовленную для эксперимента. Обычную еду для рабочих рабов: грибы, хлеб, иногда мясо, всегда вода. Она съедала всё до последней крошки, до последней капли. Её тело требовало топлива, и она давала ему топливо. Она была воином, а воин знает: восстановление начинается с еды и воды. Даже такая скудная пища могла вернуть силы, если принимать её достаточно долго. И силы возвращались. Медленно, незаметно поначалу, но возвращались. Мышцы, сведённые судорогами после экстракции, перестали болеть. Головокружение, ставшее привычным за дни голода, отступило. Синяки на запястьях и горле побледнели, а потом и вовсе исчезли — оркская кровь залечивала раны быстрее, чем человеческая или дроуская. Она чувствовала, как тело наливается привычной мощью. Не той, что была до плена, — до полного восстановления было далеко, — но достаточной, чтобы сжимать кулаки и не чувствовать дрожи. Достаточной, чтобы думать ясно. Она сидела в углу камеры, скрестив ноги, и методично разминала затёкшие мышцы. Пальцы, запястья, локти, плечи — она проходилась по каждому суставу, возвращая им подвижность. Это была старая привычка, въевшаяся в кровь с детства: воин должен быть готов к бою в любой момент. Даже в кандалах. Даже в ошейнике. Даже в каменном мешке на дне Подземья. Она думала о Зинзерфе. Она всегда о нём думала. Но теперь её мысли были другими. Не тревожными, не отчаянными — холодными, расчётливыми. За те циклы, что они провели порознь, она многое обдумала. Расписание стражи. Расположение постов. Коридоры, которые она запомнила, пока её водили на эксперименты и представления. Лестница наверх, та самая, пустая, без охраны. Она не знала, куда она ведёт, но это был единственный путь, который не заканчивался тупиком или залом с Жрицами. И ещё она думала о том, что скажет ему, когда их снова сведут вместе. Не о чувствах — о чувствах она уже сказала. О деле. О том, что у неё есть план. Что она знает, как выбраться. Что им нужно только дождаться момента. А потом она услышала шаги. Это были не те шаги, что она ждала. Не мерная поступь стражников, не цокание каблуков Жрицы, не тяжёлая поступь Госпожи. Это были другие шаги — неровные, запинающиеся, сопровождаемые звуком волочения. Кого-то тащили. Кого-то, кто не мог идти сам. Её сердце остановилось. Она знала эти шаги. Она слышала их слишком много раз — в их общей камере, когда он ходил от стены к стене, когда подходил к миске с водой, когда возвращался после экспериментов, едва переставляя ноги. Она выучила их ритм, их тяжесть, их звук. Это был он. Зинзерф. Она подползла к двери и прижалась ухом к холодному металлу. Шаги приближались. Волочение, запинка, снова шаг, снова запинка — двое стражников тащили его, а он даже не перебирал ногами. Его просто волокли. Как мешок. Как мёртвое тело. — Давай, шевелись, — донёсся грубый голос. — Тяжёлый, зараза. Отъелся на казённых харчах. — Он не отъелся, — ответил второй. — Он вообще не ест, я видел. Миска полная стоит. Госпожа его вчера так отделала, что он до сих пор не очухался. Смешок. Дверь соседней камеры лязгнула. Звук падающего тела — глухой удар о камень. Дверь захлопнулась. Шаги удалились. Иливия сидела, прижавшись к двери, и не дышала. Он был рядом. За стеной. В соседней камере. Она не знала этого раньше — их развели по разным блокам, и она думала, что он где-то далеко, может быть, на другом ярусе. Но теперь она слышала его. Вернее, она слышала, как его бросили на пол, и после этого не раздалось ни звука. Тишина была хуже крика. Она знала эту тишину. Это была не та тишина, что наступает, когда человек спит или отдыхает. Это была тишина пустоты — та самая, в которую он проваливался после худших экспериментов. Та самая, из которой она вытаскивала его своими словами, своим присутствием, своими руками на его плечах. Он был там, за стеной, и он был пуст. Возможно, пустее, чем когда-либо. И тогда её ударило. Не физически — изнутри. Словно ток пробежал по позвоночнику, от копчика до затылка, и взорвался в голове ослепительной вспышкой понимания. Она знала, что с ним сделали. Не в деталях — детали ей были не нужны. Она знала Госпожу. Она знала её методы. Если Зинзерф в таком состоянии, значит, его не просто пытали — его ломали. Целенаправленно, методично, с той извращённой изобретательностью, на которую были способны только дроу. Его пытали не только физически — его пытали через неё. Она поняла это мгновенно, как понимает воин, глядя на поле боя. Госпожа использовала их связь как оружие. Она что-то сказала ему — что-то об Иливии, что-то, что должно было заставить его думать, что она мертва, или умирает, или предала его. Что-то, что должно было вырвать из него последнюю искру надежды и растоптать её. И судя по тому, как его волокли по коридору, у неё получилось. Ярость поднялась в груди — не горячая, не слепая, а холодная, как сталь на морозе. Такая ярость не мешает думать. Она заставляет думать быстрее. Иливия оттолкнулась от двери и встала. Ноги держали крепко. Четыре цикла еды и воды сделали своё дело — она снова чувствовала себя воином. Не рабыней. Не жертвой. Воином. И воин не мог допустить, чтобы его соратник лежал за стеной и думал, что всё кончено. Она набрала воздуха в грудь — столько, сколько смогли вместить её лёгкие, — и открыла рот, чтобы крикнуть. Из горла вырвался только хрип. Недели полушёпота и редких слов сделали своё дело. Её голосовые связки, привыкшие к тишине камеры, забыли, как работать в полную силу. Она попыталась снова — и снова только сипение, жалкое, едва слышное даже ей самой. Нет. Так не пойдёт. Она сглотнула, прочистила горло, упёрлась руками в стену и напряглась всем телом, как перед броском. Это было похоже на боевой транс — тот самый, в который впадают орки перед битвой, когда боль отступает, когда мышцы наливаются силой, когда из груди рвётся наружу боевой клич, способный обратить в бегство целые армии. Она не была чистокровным орком, но этой крови в ней было достаточно. Первый звук был похож на рычание раненого зверя — низкий, утробный, зародившийся где-то в глубине живота и медленно поднимающийся к горлу. Он набирал силу, как волна набирает высоту перед тем, как обрушиться на берег. Её голосовые связки дрожали, срывались, но она не останавливалась. Она вложила в этот звук всё, что у неё было. Всю ярость. Всю боль. Всю надежду. Всю нежность. Всю любовь, которую она не умела называть, потому что для таких чувств у неё не было слов, но которая жгла её изнутри, как тот самый огонёк, что она когда-то зажгла на кончиках пальцев. — ЗИНЗЕРФ!!! Имя прозвучало как удар грома. Оно разнеслось по коридорам, отразилось от каменных стен, ворвалось в каждую щель, в каждую камеру, в каждую голову, которая могла его услышать. Это был не крик. Это был рёв. Рёв существа, которое отказывается сдаваться. Рёв воина, который вызывает своего соратника обратно из бездны. Рёв женщины, которая не даст умереть тому, кого любит. Она замолчала. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Где-то закричал стражник — кажется, её крик застал его врасплох. Где-то зашептались другие рабы. Но Иливия не слушала их. Она слушала стену. И сквозь камень, сквозь тишину, сквозь толщу отчаяния она услышала ответ. Не слова — слов у него не было. Но она услышала движение. Слабое, едва заметное, но движение. Он услышал. Он понял. Она жива. Она здесь. Она не сдалась. И он — он тоже не сдастся. Зинзерф лежал на камне и умирал. Не физически — физически он был жив, его сердце билось, лёгкие вдыхали спёртый воздух камеры, кровь текла по венам, смешанная с остатками яда. Но всё остальное — то, что делало его кем-то, а не просто телом, — угасало. «Прощание», введённое Госпожой, всё ещё работало: оно перемалывало его воспоминания, его чувства, его самого, превращая всё в серую, безликую массу. Перед его внутренним взором всё ещё гасли огоньки — те самые, жёлтые, тёплые, которые он не смог удержать. Последний огонёк — её огонёк — дрожал на грани исчезновения. А потом он услышал голос. Нет — не голос. Рык. Удар. Звук, который не мог существовать в этом мире тишины и шёпота. Звук, который пробил каменные стены, как таран пробивает ворота крепости. Звук, который состоял из одного-единственного слова. Его имени. "ЗИНЗЕРФ!!!" Он вздрогнул. Всем телом, словно через него пропустили электрический разряд. Глаза распахнулись. Сердце, которое только что билось едва-едва, заколотилось с новой силой. Лёгкие, забывшие, как дышать полной грудью, судорожно втянули воздух. Она была жива. Она была там, за стеной, и она кричала его имя так, словно от этого зависела вся его жизнь. И, возможно, так и было. Потому что в этом крике было всё. Не только ярость. Не только боль. Не только вызов. В этом крике было то, что Госпожа пыталась уничтожить, — та самая связь, которую она не могла разорвать. Та самая привязанность, которую она не могла отравить. Тот самый свет, который она не могла погасить. Он не был пустым. Он никогда не был пустым. Он просто забыл, что значит быть полным. — Иливия, — прошептал он. Голос был слабым, хриплым, едва слышным — он бы не пробил каменную стену. Но ему и не нужно было. Она знала. Она всегда знала. Он попытался сесть. Тело не слушалось, мышцы дрожали, перед глазами всё ещё плыли круги от яда. Но он сел. Привалился спиной к стене — той самой, за которой была она, — и закрыл глаза. Её голос всё ещё звучал в его ушах, как эхо, как колокол, как боевой клич. Времени было мало. Очень мало. Он знал это так же ясно, как знал состав «Слёз Паучьей Девы». Госпожа не остановится. Следующий эксперимент может стать последним — для них обоих или для одного из них. Если они не начнут действовать сейчас, они умрут здесь. Не когда-нибудь — скоро. Может быть, завтра. Может быть, через цикл. Но она была жива. Она была рядом. И она была готова бороться. И он тоже. Впервые за долгое, бесконечно долгое время он чувствовал не просто готовность терпеть. Он чувствовал готовность действовать. Иливия отошла от двери. Её сердце всё ещё колотилось, но мысли были ясными и холодными, как вода в подземном озере. Она сделала, что могла, — она вернула ему его имя. Она напомнила ему, что он не один. Теперь нужно было делать следующий шаг. Она села в угол, обхватила колени и начала думать. План. Ей нужен был план. Не мечта, не надежда — конкретный, просчитанный план, построенный на фактах. Таких, какие любил Зинзерф. Таких, каким он мог бы поверить. Факт первый: их держат в соседних камерах. Значит, когда их поведут на следующий эксперимент или представление, они встретятся в коридоре. Это окно возможностей — узкое, но существующее. Факт второй: она знала расписание стражи. Четверо на их ярусе. Двое у входа, двое патрулируют. В конце цикла один из патрульных уходит в подсобку и засыпает. Его храп был слышен даже через дверь. Это окно — ещё одно. Факт третий: Зинзерф знал яды. Он знал их лучше, чем Госпожа. Он знал, как сделать так, чтобы человек заснул — быстро, тихо, без криков. Он говорил что-то о «Дыхании Глубинного Газа». Если они смогут добраться до лаборатории... Факт четвёртый: лаборатория была слева от главного зала. Она видела её, когда её водили на экстракцию. Там были ингредиенты. Там были инструменты. Там был шанс. Факт пятый: лестница наверх пустовала. Она поняла это, когда её тащили обратно после экстракции. Ни одного стражника. Они не охраняли её, потому что считали, что рабы не могут до неё добраться. Они ошибались. Пять фактов. Пять точек на карте. Если соединить их правильно, получится путь. Не лёгкий — лёгких путей из Подземья не существовало. Но возможный. Реальный. Не зависящий ни от богов, ни от случая, ни от милости Госпожи. Иливия улыбнулась — впервые за всё время своего плена. Это была не весёлая улыбка, не радостная. Это была улыбка воина, который видит путь к победе. Узкий, опасный, почти невозможный — но путь. Она поднялась и снова подошла к стене, за которой лежал Зинзерф. Прижалась лбом к холодному камню и прошептала — так тихо, что услышать мог только он, даже сквозь толщу породы: — Я здесь. Я думаю. Я готовлюсь. Жди меня. И он ждал.