Пикник под пеплом

Фары «Кюбельвагена» полосовали темноту, выхватывая из плотной стены ливня искривленные стволы сосен. Машина шла на пределе, подвеска стонала на каждой выбоине, а в салоне пахло мокрым сукном, гарью и тем самым сладковатым, трупным дымом, который они увозили на своей одежде из Аушвица. Тишину, нарушаемую лишь яростным стуком дворников, разорвал сухой, лающий звук. Ральф зашелся в кашляющем, утробном смехе. Его плечи, обтянутые разорванным на швах мундиром, мелко затряслись. Сначала это было похоже на хрип задыхающегося человека, но через секунду смех набрал силу, превращаясь в безумный, захлебывающийся хохот. Вода и копоть текли по его лицу, смешиваясь с кровью из рассеченной брови. — Ральф?.. — Эльза резко повернулась к нему. Ее пальцы судорожно впились в приборную панель. В тусклом зеленом свете приборов она увидела его глаза — расширенные, блестящие диким, лихорадочным блеском. Этот смех пугал ее сильнее, чем вой сирен союзников или взрывы фугасов. В нем не было веселья. Это был звук ломающегося изнутри механизма. Человек, которого она знала как дисциплинированного, холодного офицера, на ее глазах превращался в прах. — Прекрати… Ральф, ради всего святого, замолчи! — Эльза вцепилась в его локоть, пытаясь тряхнуть мужа, но его рука была твердой как штырь, намертво удерживая руль. — Ты напугаешь детей! Замолчи! На заднем сиденье Гретель сжалась в угол, еще сильнее прижимая к себе фарфоровую куклу. Ее тринадцатилетний мир, до этого состоявший из идеальных портретов фюрера, аккуратных косичек и гордости за отца-героя, окончательно раскололся. Она смотрела на окровавленный затылок Ральфа со смесью ужаса и брезгливости. Ее отец, комендант, которого все боялись, сейчас вел себя как сумасшедший старик из берлинских трущоб. Из ее глаз покатились тихие, злые слезы разочарования. Бруно, напротив, не отрывал взгляда от отца. Но в его глазах не было осуждения — только глубокое, взрослое непонимание. Он прижал Шмуэля к себе, чувствуя, как лагерный мальчик мелко, непрерывно дрожит под его курткой. Шмуэль реагировал на этот смех иначе. Каждое новое раскатистое хрипение Ральфа заставляло узника втягивать голову в плечи. Для Шмуэля этот человек в мундире всегда был богом смерти. И если бог смерти смеялся под проливным дождем, увозя его в неизвестность, Шмуэль ждал только одного — что сейчас машина остановится, и этот страшный немец сотрет их всех в порошок. Мальчик зажмурился, беззвучно шевеля губами в молитве, которой его учил отец до того, как пропасть. — Вы понимаете? — выдавил Ральф сквозь хохот, едва ловя ртом воздух. Он больно ударил ладонью по рулю, отчего автомобиль вильнул на скользкой глине. — Вся государственная машина… Рейхсканцелярия… Гиммлер… Они высчитывали кубометры, секунды, килограммы! Архитектура Нового Порядка! И кто ее сломал? Девятилетний мальчишка, который просто хотел поиграть на ферме! Он на секунду повернул к Эльзе дикий, воспаленный взгляд. — Он пришел с кусачками, Эльза! С кусачками для забора! И вся Великая Германия пошла к черту за один вечер! Один голодный ребенок в полосатой пижаме оказался сильнее всех наших танков, потому что мой сын… мой глупый, послушный Бруно… просто захотел пожать ему руку! Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Наступила леденящая, зловещая тишина, в которой было слышно только тяжелое, свистящее дыхание коменданта. Наваждение ушло, оставив после себя лишь мертвую, выжженную пустыню. Ральф до упора выжал педаль газа. Нацистский офицер в нем умер окончательно. За рулем машины сидел смертельно уставший, проклятый своей страной человек, который впервые за всю войну совершил что-то, что имело значение.