Пикник под пеплом

Воздух над лагерем сделался серым и едким. Отсветы пожара у ворот окрашивали потоки ливня в грязно-багровый цвет. На плацу истошно кричали раненые конвоиры, но у стены одиннадцатого блока это заглушалось свистом дышащих моторов уходящего на разворот бомбардировщика. Ральф стоял на коленях, тяжело дыша. Кровь из рассеченной брови заливала ему левый глаз, смешиваясь с дождевой водой. Он посмотрел на Бруно. Мальчик не двигался, он распластался по бетону, уткнувшись лицом в ладони, а его плечи судорожно вздрагивали от глухого, беззвучного плача. — Папа… — донесся до Ральфа слабый, задушенный пылью голос сына. — Пожалуйста… Там Шмуэль. Ему нечем дышать. Комендант медленно перевел взгляд на узкое окно. Из трещины в бетонном цоколе густыми толчками валила известковая пыль. Решетка перекосилась, удерживаясь лишь на двух верхних штырях. За ней, в черной глубине, Шмуэль хрипел, ловя ртом ядовитый воздух. Изнутри, сквозь прутья, наружу торчали только его маленькие, покрытые грязью и кровью пальцы. Они судорожно царапали кирпичную кладку. В этот момент в сознании Ральфа что-то окончательно перегорело. Весь его безупречный, выстроенный годами мир — с рапортами, Берлином, идеальной формой и государственным долгом — оказался ничем перед лицом этой грязной, ржавой решетки, за которой задыхался ребенок. Тот самый ребенок, ради которого его собственный сын Бруно только что был готов умереть. — Котлер! — хрипло крикнул Ральф, оглядываясь. Лейтенант Котлер на карачках выползал из жижи в тридцати метрах от них. Его фуражка пропала, мундир был покрыт слоем жидкой глины. Он тупо смотрел на горящую вышку, дезориентированный и напуганный. Охране не было дела до коменданта — солдаты в панике бежали к убежищам, ожидая второго захода самолетов. Ральф поднялся на ноги. Он сдернул с рук мокрые кожаные перчатки и швырнул их в грязь. Подошел к перекошенной решетке, уперся тяжелыми армейскими сапогами в бетонную стену и обхватил пальцами искореженные железные прутья. Камни и крошево цемента посыпались ему на руки. — Папа? — Бруно поднял голову, его глаза расширились. Ральф не ответил. Он зарычал от предельного, дикого напряжения, вкладывая в этот рывок всю свою ярость, весь стыд и все невысказанное отчаяние последних месяцев. Сухожилия на его шее вздулись, швы на плечах мундира с треском лопнули. Хрустнуло старое железо — верхний штырь с мясом вырвался из крошащегося бетона. Ральф рванул решетку на себя, и тяжелая металлическая конструкция с глухим плеском отлетела в сторону, обнажив рваный, темный зев подвального окна. Комендант лагеря, не колеблясь ни секунды, упал на живот, засунул руки по плечи в темный проем и вслепую схватил то, что нащупали его пальцы — тонкие, как сухие ветки, детские предплечья. — Держись за меня, — прохрипел Ральф в темноту подвала. Он потянул. Шмуэль был настолько легким, почти невесомым, что коменданту на секунду показалось, будто он вытаскивает пустую лагерную робу. Через мгновение из разбитого окна на мокрую глину вывалился маленький человеческий скелет. Шмуэль судорожно, со свистом вдохнул холодный воздух, закашлялся, выплевывая серую пыль, и сжался в комок, инстинктивно ожидая удара сапогом. Он всё еще не понимал, что происходит. Бруно тут же подполз к другу, обхватив его мокрыми руками за худые плечи. — Шмуэль! Ты живой, Шмуэль! — Бруно плакал, прижимаясь своей чистой, хоть и испачканной курткой к грязной полосатой ткани. Ральф поднялся во весь рост. Офицерский мундир рейха на нем был разорван, лицо измазано кровью и гарью, но в его глазах впервые за долгое время появилось что-то живое, человеческое. Он совершил государственную измену. Должностное предательство, за которое в Берлине его ждала петля из рояльной струны. Но, глядя на двух обнявшихся в грязи мальчиков, Ральф понял, что это был единственный правильный поступок во всей его сознательной жизни. Он наклонился, подхватил Шмуэля на руки — мальчик замер от ужаса, но не сопротивлялся — и жестко взял Бруно за руку. — Бегом к машине, — скомандовал Ральф, и в его голосе снова появилась сталь, но теперь это была сталь защитника, а не палача. — Дождь смывает следы. Котлер не соображает, что происходит. Мы уезжаем. Прямо сейчас. Они двинулись сквозь багровую пелену лагерного хаоса, оставляя позади горящие бараки, воющую сирену и колючую проволоку, которая больше не имела над ними власти. Мотор штабного «Кюбельвагена» глухо рычал у крыльца комендатуры, бросая две косые полосы мутного света на залитую дождем подъездную дорожку. Дверца со стороны пассажира была распахнута настежь. Эльза стояла на подножке автомобиля, судорожно вцепившись пальцами в мокрый тент. Дождь хлестал её по лицу, дорожная шляпка давно слетела, а глаза были устремлены в глубину лагерного хаоса, откуда сквозь багровые сполохи пожара и вой сирены доносился тяжелый топот сапог. Когда из пелены ливня наконец вынырнули три силуэта, Эльза едва не закричала, прижав ладонь к губам. Ральф шел размашистым, тяжелым шагом. Его идеальный офицерский мундир был разорван на плечах, на груди не хватало пуговиц, а лицо покрывала смесь из копоти, жидкой глины и запекшейся крови. Одной рукой он намертво держал Бруно, который едва успевал перебирать ногами. Но по-настоящему сердце Эльзы остановилось, когда она посмотрела на вторую руку мужа. Ральф нес прижатого к груди маленького человека в полосатой лагерной робе. Мальчик казался совсем невесомым, его грязные, тонкие как спички ноги безжизненно свисали, а огромные, полные первобытного ужаса глаза испуганно моргали под струями ледяной воды. — Ральф… Господи, Ральф, что это?.. Кто это? — Эльза отшатнулась назад в салон машины, её голос сорвался на безумный шепот. Ральф не ответил. Он грубо, но аккуратно протиснул Шмуэля внутрь, на заднее сиденье, прямо на чистые кожаные чемоданы с берлинскими наклейками. Следом он буквально втолкнул Бруно. — Назад, Гретель! На пол, живо! — хрипло скомандовал Ральф опешившей дочери, которая испуганно забилась в угол сиденья, прижимая к себе куклу. Комендант лагеря обошел машину, тяжело рухнул на водительское кресло и с силой захлопнул дверцу, отсекая их от воя сирены. Он резко переключил рычаг коробки передач, и автомобиль, взревев мотором, сорвался с места, тяжело буксуя колесами в глубокой комендантской грязи. — Ральф, ты сошел с ума? — Эльза повернулась к мужу, её всю трясло, пальцы судорожно хватали его за мокрый рукав. — Это заключенный… Мальчик из лагеря. Если Котлер или патруль на КПП увидят его… Нас всех расстреляют! Тебя расстреляют! Ральф крутанул руль, направляя машину мимо горящих обломков вышки прямо к дальним, грузовым воротам лагеря, минуя главный контрольно-пропускной пункт. Его взгляд был прикован к размытой дождем дороге. — Нас всё равно расстреляют, Эльза, — тихо, со страшным, леденящим спокойствием произнес Ральф. Он на секунду обернулся назад, где Бруно уже набрасывал на дрожащие плечи Шмуэля свое теплое шерстяное пальто. — Я выломал решетку Бункера одиннадцатого блока. Собственными руками. Котлер всё видел. К утру рапорт будет в Берлине. Пути назад нет. Эльза замерла. В салоне автомобиля воцарилась звенящая тишина, прерываемая лишь сумасшедшим стуком дворников по лобовому стеклу и тяжелым, свистящим дыханием Шмуэля на заднем сиденье. Она посмотрела на мужа — на этого жесткого, амбициозного человека, чьей карьерой она когда-то гордилась и чью работу в последнее время так глубоко презирала. Сейчас перед ней сидел не комендант рейха. Перед ней сидел мужчина, который только что уничтожил свою жизнь, чтобы спасти душу их сына. — Куда мы едем? — уже спокойнее, с глухой решимостью спросила Эльза, поправляя воротник своего дорожного пальто. — В Берлин нельзя. Там нас будут ждать в первую очередь. — Не в Берлин, — Ральф до упора выжал педаль газа, и машина вылетела за пределы лагерного периметра, скрываясь в спасительной темноте густого соснового леса. — У меня есть старые связи на южной границе. В Швейцарии у твоего дяди есть дом. Документы я приготовил еще в прошлом месяце на случай… чрезвычайной ситуации. Мы бросим эту машину через пятьдесят километров и пересядем на товарный поезд. Мы бежим из страны, Эльза. Навсегда. Эльза медленно повернулась назад. Бруно сидел вплотную к Шмуэлю, крепко держа его за руку. Маленький узник лагеря Аушвиц больше не сжимался от страха — он смотрел на Бруно, и на его грязном лице впервые за долгие месяцы появилась робкая, едва заметная детская улыбка. Женщина протянула руку назад, мягко коснулась ладони Шмуэля и тихо произнесла: — Как тебя зовут, малыш? — Шмуэль, — едва слышно ответил мальчик. — Хорошее имя, — Эльза перевела взгляд на дорогу, и впервые за долгое время на её иссушенном слезами лице проступило облегчение. — Мы вытащим тебя, Шмуэль. Мы все уедем отсюда. Машина коменданта стремительно неслась сквозь проливной дождь, увозя их прочь от колючей проволоки, пепла и чудовищного прошлого. Ральф сорвал с фуражки серебряную кокарду с черепом и, приоткрыв окно, безжалостно швырнул её в придорожную грязь. Германия для них закончилась. Впереди была неизвестность, но в этой неизвестности они снова были людьми.